ink

    Бестселлеры, несмотря на определение, недооценены. О массовой литературе обычно неудобно говорить. Чтобы скрасить неловкость, ее или принято называть guilty pleasure, или просто порицать. Не глядя хулить популярный роман будет только тот, кто давно (читай: никогда) не заглядывал в список самых продаваемых книг. Сама разница между популярным романом и бестселлером может быть стерта и очень условна. Как же быть с феноменом «названных» бестселлеров, которые ими не стали? И считать ли бестселлером роман, напечатанный двухмиллионным тиражом, полтора миллиона из которого сразу оказалось в стоках по одному доллару? Цифры меняются от страны к стране, публичная обсуждаемость одних и тех же книг может разниться от общества к обществу, от одной прослойки к другой. Признаться в приличном обществе в том, что тебе по духу какой-то хорошо продаваемый роман – почти что как признаться, что тебе нравится Геринг.

       Из стандартной аргументации вокруг бестселлеров как-то выпадает очевидный аргумент о том, что непопулярное может быть таковым просто потому, что оно не так хорошо, как популярное. Освежив в памяти списки лучшего из прочитанного, что я составлял в предыдущие годы, когда читал больше и шире, я только убедился в том, что люблю попсу: среди многочисленных фаворитов только книги три-четыре не были изданы нью-йоркскими или лондонскими большими издательствами. Все остальное было голимым мэйнстримом, с поправкой на то, что это был мэйнстрим высокого качества. И не то что бы я не читал тогда ничего авангардного или жанрового, издаваемого совсем небольшими издательствами. Мало какой-то писатель, до сих пор публиковавшийся в локальном издательстве, откажется от контракта с нью-йоркским конгломератом. И мало какой редактор не постарается предложить лучшие условия талантливому писателю, выкладывающему свои книги на «Амазон».

     Конфуз вокруг популярных книг происходит просто потому, что не все они одинаково хороши. А некоторые не хороши совсем. Обобщения в данном случае играют плохую службу тем бестселлерным книгам, которые заслуживают попадания в списки бестселлеров. Конечно, каждому свое: кто-то, просматривая топ продаж, примет за устаревший перекидной календарь «1984» Оруэлла, который по какой-то ошибке попал в список, а кто-то забьется в припадке эпилепсии, только увидев имя Донцовой. Популярной может стать книга талантливая, проходная и просто отвратительная. Поэтому говорить о некоем усредненном популярном романе нужно с большой осторожностью. В прошлом году я прочитал 16 романов Джима Томпсона, три из которых я бы поместил в свой топ-2016, а пару из них я бы прямо назвал великой литературой. При этом тиражи книг Томпсона были таковы, что условная Янагихара, ее редактор и ее агент вместе взятые даже считать до стольки не умеют. Но: на одного такого Томпсона в крупнотиражной литературе приходилось 40 не-Томпсонов. И обобщения по признаку бестселлерности сразу сравняют Томпсона с легионом бесталанных писак.

     Популярный роман нужно научиться обсуждать, но только если это популярный роман, достойный обсуждения. Механизмы такой популяризации известны. Существующий бюджет на раскрутку книг издательства можно раздробить между несколькими книгами, которые выходят примерно в один период, а можно бросить на одну, тогда как другие будут медленно утопать. Реклама и продвижение были всегда, и если оставаться в пределах цивилизации, придется мириться с их существованием. Усиленное насаждение чего-то незамедлительно вызывает защитную реакцию. Если у добродетельного христианина в браузере каждые пять минут будет выскакивать окно с напоминанием о том, что бог есть, то христианин уже очень скоро начнет сомневаться, есть ли бог, если он допускает такую назойливую рекламу и не дает спокойно читать Евангелие от Матфея. Навязчивость не дает человеку сосредоточиться на своих мыслях и самостоятельно обдумать, нужен ему навязываемый объект или нет. Лишенный такого спокойствия человек рискует отмахнуться от того, что на самом деле стоит его внимания. Только позже, когда рекламный бюджет иссякнет, читатель сможет в покое оценить то, что ему навязывали. Вполне может оказаться, что навязывали ему шедевр мировой литературы, освоив который неспешно, читатель сможет рассказать о нем нечто важное, обсудить.

       Обсудить так, как можно обсудить художественный объект. Эстетически, и только потом уже эмоционально. Эмоции никогда не показатель ценности и глубины произведения искусства (а мы подразумеваем, что книга, оказавшаяся в списке бестселлеров, именно произведение искусства). Как сказал Хаусман во время своей лекции в Кембридже в 1911-м, «the aim of literature is the production of pleasure», и удовольствие от искусства достигается художественными средствами, которые книга может предложить. Если роман вышибает слезу нехудожественными средствами, это только о том и говорит, а не о художественной красоте текста. Домохозяйка на кухне может прочитать этикетку на коробке спичек – «ПРЯЧЬТЕ СПИЧКИ ОТ ДЕТЕЙ» – представить, что их не спрятали и прослезиться, но будет ли это означать, что данная этикетка – образчик великой прозы?

     И каким может быть обсуждение книги, если все ее достоинства измеряются эмоциональным влиянием? Чьи слезы были соленее? Чье сердцебиение было чаще? Начать замерять количество мурашек на одном квадратном сантиметре кожи? Литература и должна порождать эмоции, глупо это отрицать. Но если литература воспринимается только как источник эмоций, она становится в один ряд с прогулками верхом, лежанием на стоге сена и поеданием яблочного пирога: все эти вещи в равной степени способны порождать эмоции, порой более яркие, чем книга.

           И что тогда делать с теми, кто не среагировал на книгу вместе со всеми? Кто посмеялся над романом, который большинство назвали самым грустным романом века? Кто проронил слезу не в том месте? Такое «обсуждение» может привести к тому, что отщепенца заклеймят тем, что он не «понял» книгу. Что он сухарь или просмешник. Тут уже впору говорить о close feeling вместо close reading.

           Такое эмоциональное обсуждение книг напоминает мне сеанс библиотерапии, в котором мне пришлось принять участие в прошлом году. Художественное произведение во время сеанса получает прикладное значение, становится инструментом психолога-любителя. Художественное произведение так становится грелкой у ног, мылом для лица и теплым пледом. Но как только искусство получает какое-то применение, кроме единственного – быть искусством, оно становится чем угодно, но не искусством.

           А среди бестселлеров произведения искусства встречаются – и нередко.

Ray Garraty

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s