img-20150225153533-489

Как бы вы перевели Котельники на английский? Kotelniki? Kotelniky? Или вообще Cotelniki? Как ни переведи, все будет не так. Локация остается прежней, название как будто меняется. Означающее меняется, означаемое остается (в Котельниках структуралистов сворачивают в ковры и выносят на шоссе). Дай туристу две литературные карты, где в одной будет написано Kotelniki, а в другой Kotelniky, и он будет два часа спорить о правильности перевода названия, тогда как о значимости Котельников не скажет и полслова. Просто потому, что ему нечего сказать.

Ситуация вряд ли появилась сейчас, но заострилась точно совсем недавно. Перевод (и вместе с ним переводчик) стали своеобразными козлами отпущения для литжурналистов. Интерес к переводной литературе не ослабевает, тогда как осмысление ее остается поверхностным и внесистемным. Если раньше литобозревателей ругали за то, что они не читают книг (ситуация не изменилась: книг они до сих пор не читают), то теперь их, этих обозревателей, как бы не за что ругать. У них появилось алиби – плохой перевод.

Вместо того чтобы распутывать текст, вырубать в книге какие-то пласты, искать в книге водоемы наслаждения и сливные ямы отчуждения, обозреватель останавливается на самой легкой задаче – пинках переводчику. Если предположить, что оригинальный текст – это А, то перевод – это А+B, где B – это дополнительный адаптационный слой к исходнику. К чему эта арифметика и кто остался на трубе? Похоже, что только B и остался. Критик заранее отбрасывает исходный текст и обращается только к адаптационному слою, оторванному от оригинала. Перевод остается в отрыве от своего исходника. Критик серьезно упрощает себе задачу: теперь ему не нужно ломать голову над художественным произведением как таковым. Он берется за внешнюю упаковку, вытрясая из целостного симбиоза оригинала и перевода оригинал, размахивая только лишь переводом, а помахав, бросает его себе под ноги – топтать.

Топтание чаще всего сопровождается варварскими «Любимова на вас нет!», «У Голышева вышло бы лучше!» и «Почему переводить не отдали Норе Галь?» (или ее призраку). Ученый критик при этом даже после трех подсказок не сможет сказать, чем отличается синхронический перевод от диахронического, а о стилизации скажет, что это страна где-то в Центральной Америке. Не поверхностность подхода вызывает возмущение, но тотальное отступление от задач критики. Обозреватель хватается за перевод, как за спасительную соломинку. Не нужно более анализировать книгу и ее место, достаточно shoot the messenger. Если, конечно, исходить из лучшего и верить, что критику, который хватается только за перевод, вообще есть что сказать о самом тексте.

Страдает при этом более всего литература, а не переводчики. Как бы их ни ругали, работа у них всегда найдется (не в художественном переводе, так где-то еще). Литература же остается без умных, глубоких, обстоятельных отзывов, веских критических суждений. Их и без того немного, а если и все остальные кинутся топтаться на переводах, то никакой критики зарубежной литературы не останется вовсе.

Все это не значит, что плохих переводов нет. Их пруд пруди. Что же тогда делать? Если перевод настолько затуманивает и искажает исходный текст, то вообще нет смысла такой текст рецензировать. Это как если бы вы заказали кровать, а вам прислали кастрюлю: не нужно пытаться заснуть, лежа на кастрюле, лучше отправить товар обратно (если он подлежит возврату, книги, как известно, не подлежат). Рецензент все-таки должен заниматься рецензированием книги, а не рецензированием перевода.

Как недавно выразилась А. Борисенко, перевод стал поворачиваться от читателя к писателю (то есть автору текста). Из этого суждения не определишь, какой стороной перевод повернулся к критику. Создается впечатление, как будто перевод повернулся к критику спиной, и критику вдруг начало мерещиться, что перевод показывает ему оголенный зад, без портков и кружевного белья. И строгий критик тут же хватается за розги.

Читатель, тоже своего рода критик, так же не видит за переводом текста. Стоило Марии Галиной написать о книге Чайны Мейвилля и вскользь – вскользь! – упомянуть о том, что «перевод плохой, имхо», как комментаторы, вместо того чтобы обсуждать роман Чайны (а там есть что обсуждать, блестящий роман), кинулись обсуждать бедность перевода. Стоило редакторам «Горького» забыть повесить имя переводчика к фрагменту из романа (провинность, конечно, но не равная геноциду все-таки), так поднялся шум до вселенского потолка. Однако никто до сих пор (кроме «КД» и одного ранимого издателя поэзии) не отметил гораздо более серьезных провинностей «Горького», вроде узколобой редакторской политики, конформного пула авторов, всеобщей занудности.

Литература осталась на обочине с пикником, пока пир устраивает себе толстомясая и ленивая критика. Если транскрипция имени автора обсуждается горячее и оживленнее, чем роман (лауреат Букера!) этого автора, то тут что-то не так.

С переводчиками же все вроде бы ясно давно, и диагноз, и лечение. Микстура такова: ложка меда (большие гонорары), ложка водки (почести, гранты, уважение) на ночь (максимальные сроки для работы). Микстура эта из волшебной сказки, как и молодильные яблоки, например («Эх, вот бы Райт-Ковалева жила вечно!»). Ее не будет, но пациент будет жить.

Ray Garraty, редактор «Рязанский проспект weekly»

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s