Медиабревно: Париж ревет

Пострадала ли литература от волны харассмента?

Lorin-Stein

В конце прошлого года неолиберальное американское общество пронзила череда секс-скандалов, начавшаяся с Харви Вайнштейна. Котельничане могли не знать ни о каких скандалах (и не многое пропустили), как не знают, что такое неолиберализм и кто такой Вайнштейн. В этой большой, но уже подзабытой возне могла затеряться одна из историй – случай Лорина Стейна.

Из всего литературного мира Стейн стал единственной жертвой бойцов за социальную справедливость. В заговорщицкой табличке, куда БСС вносили имена всех «хищников» из мира шоу-бизнеса, оказалось только имя Стейна: видимо, книги тоже шоу-бизнес. Почему он один? Всем уже по$рать на книги. Не слишком удастся протолкнуть себя как бренд, обвиняя в харассменте кого-то, кто работает в книжной индустрии. Много лайков на этом не соберешь.

Удивительно, что Стейн вообще попал в этот список (учитывая, что сейчас 2018-й), но это можно объяснить именем и статусом журнала. Ты можешь обвинить в харрасменте редактора журнала Erizo, который читает ровно 26 человек, из которых трое – редактор, корректор и верстальщик. Но сколько людей слышало об этом журнале из тех, кто сейчас это читает? Не могу представить себе ни одного (не то чтобы я до написания этих строк тоже знал о таком журнале). Ты не можешь просто «прокричать» в своем инстаграме, что тобой пытался воспользоваться редактор журнала Erizo, потому что люди подумают, что такого журнала нет, а ты сходишь с ума. (Или этой фэйк-ньюс.) По крайней мере, название Paris Review, издание, которое возглавлял Стейн, может что-то сказать тем 2% БСС, что хотя бы знают, что литературные журналы еще существуют. Хотя никто, в духе БСС, еще не заявил о бойкоте журнала, как будто бы Paris Review кто-то читал до скандала.

Хотя никто, в духе БСС, еще не заявил о бойкоте журнала, как будто бы Paris Review кто-то читал до скандала.

В СМИ реакция на увольнение (по собственному желанию) Стейна была уныло-спокойной (и слава богам). Я насчитал только три публичных выступления, в той или иной мере связанных со Стейном: от Мишель Дин, Александры Климан и еще кого-то, чье имя уже забыл, пока «собирал материал» для этой заметки. Как оказалось, никому из них нечего было сказать по существу, а уж тем более об обвинениях против Стейна. Никто из них харассменту со стороны Стейна (или вообще кого-то из литбиза) не подвергался, ничего о конкретных обвинениях не знает, и все, что им было сказать, было обычным феминистическим трепом. Климан погордилась тем, что когда-то ее студенческий рассказ был напечатан тем же Стейном в Paris Review (с тех пор достижений, видимо, не было). Дин, неплохой критик даже по вчерашним стандартам, размазала полмысли о «сексуальных хищниках» на страницах New York Times (это всегда хорошо для личного бренда появляться в New York Times, когда у тебя скоро выходит книга).

Пока что Стейн, опубликовав заявление о причинах ухода, уволился, и никаких судебных исков, конечно, не последовало (чтобы подать иск, нужны доказательства, в отличие от твита, где для обвинения никаких доказательств не нужно). Ни в чем криминальном Стейн не признался, и единственной его (как, впрочем, и Луи Сикея) ошибкой является то, что он вообще признал за собой какую-то вину. БСС только и нужны раскаяния, чтобы еще сильнее набрасываться и дразнить людей, «предположительно» в чем-то виновных. Можно не сомневаться, что пройдет немного времени, и Стейн вновь устроится на место не хуже прежнего. Это же 2018-й, кто помнит, что случилось месяц назад? И разве не выпускали в Германии из тюрем гестаповцев и эсэсовцев спустя три года после окончания войны? И это нацистов! Этим почему-то никто не возмущен в фэйсбуке или инстаграме. (Не то чтобы БСС из фэйсбука и инстаграма знали вообще, что такое нацизм.)

Или же скандал со Стейном прошел почти незамеченным, потому что в книгоиздании не работают сексуально привлекательные люди? (Стереотипы не врут!) Которым просто не до тр@ха? Или же среди авторов нет таких, ради которых стоило бы пойти на харассмент? К редактрессе приходит с рукописью авторесса и (чтобы не быть гомофобом) бросается к ней на колени, предлагая страстную лесбийскую любовь, а редактресса отказывает: у вас, мол, волосы сальные и уши торчком. И кто вообще приносит рукописи в редакцию? Этой же 2018-й, а не 18-й от Р.Х., есть электронная почта, компьютер и текстовый процессор.

Да и много будет ли желающих заявить о харассменте от редактора журнала, скажем, «Дружба народов», чтобы занять потом этого редактора место и в духе БСС втюхивать свой бренд где только можно? Сомнительная выгода, учитывая, что журнал «Дружба народов» может прекратить существование прямо в разгар вашей кампании по продвижению своего бренда. (Журнал «Дружба народов» должен прекратить свое существование и без всякого харассмента.) До сих пор в руслите никто заявлений о харассменте не делал. Русские литературные народы действительно живут в дружбе? Неужто нет ни одной демонической фигуры, принуждающей делать куни? Если котельничане узнают, что русская литература вляпалась в сексуальный разврат, они вообще перестанут читать.

И все же интересно, чем были так обижены те обвинительницы, что выступили против «хищника» Стейна? Может быть, тем, что он им прямо сказал, что их «творчество» нуждается в редактуре? Тот мусор, что печатается в литературных журналах, мог дать им надежду, что и они так могут. Можно только надеяться, что  скоро уже где-то в другом месте Стейн сможет кому-то открыто сказать, что не все написанное – публикуемо. Если к тому времени кто-то еще будет издавать книги и журналы.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Advertisements

Хорей и Калиныч

Нужно ли еще кому-то поэтическое книгоиздание?

poezia_3

Уже 2018-й, а мир еще не попрощался с поэзией. Ее, кажется, даже больше обычного. Правда, рекламу уже почти не дают в рифму, видимо, все поэты из рекламы уже ушли в поисках лучшей жизни (наверное, в ассистенты мясника, иначе к чему пооткрывалось столько магазинов фермерского мяса в стране, где нет ни одной фермы). Поэзию продолжают печатать толстые журналы (как будто это какой-то индикатор), онлайн-журналы, газеты, публикации в социальных сетях и на специальных платформах само собой. Но есть ли потребность в издании книг стихов?

Есть потребность в бумажном селф-хелп пособии по чистке зубов, потому что людям, читающим селф-хелп, электронная книга портит карму (и вызывает кариес).

Потребность в издании книг вообще ставится под сомнение, но аргументы в защиту бумажных книг еще могут быть понятны. Есть потребность в бумажном учебнике, потому что родители-луддиты запрещают ребенку пользоваться гаджетами. Есть потребность в бумажном селф-хелп пособии по чистке зубов, потому что людям, читающим селф-хелп, электронная книга портит карму (и вызывает кариес). Но что делать поэту, чьи стихи в общем-то – короткие рифмованные произведения, которые легко усваиваются с экрана? Бумажная книга для него – монумент своему дару, зарубка на древе вечности? Даже книга в 40 полос карманного формата на скрепке может привести поэта в экстаз. Книга для поэта – доказательство так и не доказанной теоремы о том, почему в России поэт больше, чем поэт.

Примерно на этом этапе поэт снисходит со своего Парнаса (по слухам, гора где-то на Кавказе) и задумывается над тем, как бы теперь свои стихи издать. Вариантов есть несколько: издать за свой счет (учитывая, что поэт занимается чем-то еще, кроме стихоплества, за что платят реальную зарплату, а не символический капитал), издать за счет спонсора (учитывая, что поэт хоть раз в год ходит в баню – перед встречей с искомым спонсором – а не только омывается под струей божественного дара, который, подобно душу, прямо хлещет на него) или за счет издательства, что того своего рода спонсор, но чаще всего такой, что до сих пор с поэтом не был знаком.

Стоя на этом распутье, поэт ведет несложную калькуляцию. Смотрим на статистику сайта stihi.ru – почти 800 тысяч пользователей. Смотрим на статистику сайта Ridero – почти 150 тысяч пользователей, не все из них, конечно, поэты, но все равно. Поэт начинает думать, что раз уж на стихах.ру пользователей под миллион, то и читателей у него будет тысяч 786 (с поправкой на брошенные аккаунты), ведь его стихи должны быть наверняка лучше тех стихов, что эти 800 тысяч публикует. Если все поэты обожают Пушкина, то все поэты тянутся к Пушкину, читают его книги. И это только поэты! А ведь есть еще и т.н. любители поэзии, коих еще больше, чем поэтов. И ведь этот поэт почти на уровне Пушкина, ну на пол-ямбика похуже, на четверть хорейчика. По логике, у нашего поэта тоже должно быть столько же читателей. И раз уж Пушкина печатают все издательства России, то логично начать свой путь с издательств и издаться за их счет.

Дальше начинается депоэтизация всего существования поэта. Издательства-гиганты стихи хоть и печатают, но только кого-то вроде Есенина или Евтушенко, а чтобы стать кем-то вроде Есенина или Евтушенко, надо сначала умереть, но мертвому поэту на берегах Черной Речки, то есть Стикса, или куда там попадают после смерти поэты, книга уже не нужна, там, предполагаю, у поэта уже есть проблемы поважнее: слухи о капитализме дошли и до Харона, поэтому одной монеткой под языком за перевоз не отделаешься. Издательства поменьше печатают «своих» и вообще в поэзии ничего не понимают, поэтому вступили в сговор, чтобы не дать поэту и его творениям увидеть свет. Устав обивать электронные пороги издательств (во главе которых стоят исключительно жидомасоны и иллюминаты), поэт находит спонсора, дальнего знакомого из «коммерсов», который сам в юношестве виршевал (рифмовал «ходил-водил»). Коммерс вроде как и готов помочь, но сам стоит перед дилеммой: купить на эти деньги шубу жене или забабахать поэту книгу тиражом 500 экземпляров? Шуба на чаше весов перевесит поэзию – доказано наукой физикой.

Остается вариант издаваться самому, ну хоть три экземпляра сделать для начала (ценник из типографии на изначально планировавшиеся 796 тысяч экземпляров запросто лишит даже маститого поэта всякого поэтического дара, а не только дара речи).

Рядовому человеку все равно, причем до такой степени, что он не будет читать поэзию даже на стихах.ру.

И все же, если отвлечься от этих страданий условного поэта? Есть ли какая-то разница между этими тремя путями издания, если какой-то стихотворец все же решился издать свое творение? Рядовому человеку все равно, причем до такой степени, что он не будет читать поэзию даже на стихах.ру. Максимум, что способен усвоить сегодня современный человек, – это моностих (да не прогневить бы Дмитрия Кузьмина), вфотошопленный в картинку со слоном и запощенный в инстаграме. Нетрудно себе представить, что из тех 800 тысяч поэтов со стихов.ру чужих стихов никто не читает. Во-первых, нет времени: надо писать свои. Во-вторых, зачем читать стихи людей, которые пишут хуже тебя (любой настоящий поэт знает, что кроме него вся остальная поэзия – х&%ня). Единственный способ заставить большую аудиторию прочитать твои стихи – захватить в заложники посетителей футбольного матча рангом повыше и под дулом автомата заставить читать вслух. («ВМ» не рекомендует применять этот метод даже самым отчаявшимся!)

Даже т.н. «интеллигентные читатели» (их можно узнать по тому, что они говорят, что читают «классику»; если верить сайту «Горький» (никогда не надо верить сайту «Горький») – врут) стихов не читают. Как, впрочем, и критики на зарплате, которые, как известно, вообще книг не читают (а ведь стихи по объему куда меньше прозы!).

Поэтому читателю все равно, кто книгу выпустил (ходят слухи, читатели вообще не различают издательств). Тем более такую книгу, которую он все равно не будет читать (и даже никогда не увидит). На самом деле, книги, выпущенные за счет автора, не так уж легко отличить. Они чаще всего лишены выходных данных, или же в них даны упрощенные копирайты. Иногда такие самиздат-книги всплывают в букинистических магазинах на полках с поэзией, а потом оттуда исчезают через некоторое время. Значит, кто-то их покупает. (Хотя нельзя исключить, что это раз от раза делает сам автор, как бы показывая продавцам, что есть-таки спрос на настоящую поэзию.)

Если же книга издана за счет спонсора (который развелся с женой и не купил ей шубу, а вложился в поэзию и тем самым вошел в историю как человек, «сделавший» нового Лермонтова), то и в этом случае читатель этого не поймет. Выдают изданные за счет спонсора книги, как правило, надписи в выходных данных или на странице с копирайтом, вроде «Автор благодарит владельца колбасного магазина №5 Августина Леопольдовича Незавибатько за помощь в издании этой книги». Впрочем, если спонсор скромный (или ему все равно на поэта, лишь бы быстрее отвязался), никаких указаний на него может не быть.

Впрочем, спонсор может быть у целого небольшого издательства. Такое издательство может издать книгу и за счет поэта (но это будет выглядеть, как если бы поэт ничего не проплатил), а может и за свой счет. Количество экземпляров может быть в этом случае символическим. Например, 30 экземпляров (наш-то поэт мыслил что-то около 300 тысяч). Из которых поэт же выкупает 28. Чтобы потом раздать друзьям. (Особо предприимчивый может продать друзьям. Тот, кто сумел придумать несколько рифм, способен придумать и несколько бизнес-схем.)

Издательство покрупнее может взять расходы на себя, обеспечить хоть какое-то распространение, и поэт может даже не быть близким другом издателя. То есть рукопись поэта действительно прошла самотек (уверен, что редактор, сидящий на поэтическом самотеке, – профессия, особенно подверженная риску самоубийства), или, на крайний случай, редактор сам где-то прочитал стихи поэта и предложил их издать.

Для поэта этот третий вариант самый предпочтительный, конечно, несмотря на то, что из 500 экземпляров продадутся 100 (только если автор не станет раздавать книги бесплатно). Издатель же поэзии, очевидно, издает стихи по каким-то причинам, с коммерцией не связанным (или же я что-то не понимаю в экономике: если вложиться в издание 500 экземпляров книги и не продать ни одного, прибыли вообще не должно быть, один убыток?).

Стоит ли тогда задумываться над тем, каким образом издаваться? Для «поэтического сообщества» (которое, можно представить, настолько немногочисленно, что вряд ли составит более 32-х человек, да не прогневим мы Дмитрия Кузьмина) разница как будто бы есть. «Легитимная» публикация предполагает издание за чужой счет, предпочтительно за счет издательства, в котором есть некий редактор-куратор, который проводит отбор публикуемого. Но поскольку есть множество «серых» зон, сообщество часто закрывает глаза на то, как книга издана. Книга наследника Бодлера Валерия Нугатова «д.х. и др.» была только сверстана, но так и не получила бумажного воплощения, что не помешало ей войти в шорт-лист премии Андрея Белого. Многие книги, рецензируемые в журнале «Воздух», изданы в буквальном смысле непонятно за чей счет, и не слышно криков возмущений (что только говорит о том, что никто не читает журнал «Воздух», где рецензируются книги, которые никто никогда не прочитает, тем самым журнал воздух напоминает античные летописи, где описаны другие летописи, навсегда утерянные; из 600 книг Варрона до нас дошли два его сочинения, одно из них называется «О сельском хозяйстве» – как же ему не повезло!). Книги, напечатанные издательством, потом полностью выкупает автор, чтобы потом их продать самому (вот уж барыга от поэзии).

Одно время считалось, что книга прозы, изданная за свой счет, – это, во-первых, позор (за свой счет публикуется только бездарное г@вно), во-вторых, черная метка на писателе. Его якобы потом не примет ни одно издательство (подтверждением тому была история с автором шпионских романов Сергеем Костиным, которому действительно отказали издательства (то, видимо, был заговор ЦРУ), и ему пришлось публиковаться самому (позже он неплохо заработал сценаристом в Голливуде – тоже, видимо, ЦРУ помог)). Слухи оказались преувеличенными (насчет издательств – бездарная х^%ня действительно продолжает издаваться за свой счет, что, может быть, не так хорошо для культуры, зато хорошо для экономики – какой-никакой круговорот денег). Писателей прозы, которые самопубликовались, издательства принимают и издают (и сомнительно, что делают на этом деньги).

Книга стихов, изданная за чей бы то ни было счет, так и останется непрочитанной. Дела с поэзией пойдут все хуже и хуже, не нужно быть провидцем: дедушки (и некоторые бабушки), которые читают Евтушенко, скоро совсем вымрут, а ведь они составляют 90 процентов читателей «современной» поэзии. Да и кому нужно читать книгу стихов никому не известного стихотворца, когда технологии скоро позволят переселяться в сознание, например, самого Пушкина? (Пуританам не стоит торопиться с этим: скорее всего, в сознании Пушкина они найдут много похотливых мыслей и будут разочарованы в поэзии навеки.) Поэтому если некий спонсор предложить вам деньги на издание книги стихов, мудро потратьте их на что-то более разумное. На ту же шубу, например.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Медиабревно: Преподаваться в подробности

«Виллидж» делает прорыв в эпистемологии: как стать ученым, покупая маркеры

Faraday_Michael_Christmas_lecture_detail

Печальные постновогодние блуждания в сети навели меня на двухмесячной давности заметку на излюбленном миллениалами сайте The Village под названием «На что живут преподаватели вузов». Заголовок сулил смачные и скандальные подробности: преподаватели занимаются гей-проституцией, продают органы, таксуют, браконьерствуют, собирают металлолом, словом, занимаются всем, кроме преподавания, потому что из заголовка ясно следует, что на преподавание жить нельзя.

Заметка, представляющая собой монолог одного молодого преподавателя некого московского вуза (с высоким глобальным рейтингом – интрига!), начинается совсем не с разблюдовки доходов, а со списка расходов – сколько преподаватель зарабатывает в месяц и на что тратит. Анонимный преподаватель указывает, что она получает вместе с различными подработками 60 тысяч в месяц, работая старшим преподавателем некого института и там же учась в аспирантуре.

Много 60 тысяч в месяц или мало, это не нам судить. Мы, газетные поденщики, столько не зарабатываем – да не ради денег и работаем. Но в чужой кошелек заглянуть любим (раз уж Виллидж дает такую возможность). В своем монологе преподаватель рассказывает, что рейтинга ради сотрудники вуза любыми правдами и неправдами стараются засветить свое имя в СМИ, ведь это может способствовать росту зарплаты. После такого заявления тем более странно видеть, что преподаватель не захотел раскрыть свое имя и попасть на страницы такого уважаемого в научном сообществе издания, как Виллидж. Неужели среди всех преподавателей Москвы Виллидж нашел самую робкую и стеснительную, которая, пожертвовав рейтингом (и возможной прибавкой!), отказалась, ради науки, назваться? И назвать свой вуз, озвучить прилюдно и гордо имя своей alma mater? Или же масоны и иллюминаты, стоящие у руля вуза, погрозили пальчиком: не смей, мол?

В любом случае, вернемся к образу вуза и тому, чем там преподаватель занимается. А много чем, только без лишних деталей: преподает в самом вузе программирование, занимается с абитуриентами на подготовительных курсах, пишет диссертацию (но за это не платят – обидно!), записывает курсы для онлайн-классов, благородно не берет взяток. Студенты в основном нерадивые, учиться не хотят, списывают, хотят быстрее окончить институт и устроиться на большие деньги. Можно сказать, студенты пошли в преподавателей. Из монолога старшего преподавателя создается образ такого ученого, которому нет дела до науки, которого притесняют, вымогая деньги за публикацию статей (заговор очевиден), который мечтает быстрее получить степень и пролезть наверх, чтобы ничего не делать. Ведь «чем выше должность, тем выше зарплата и меньше нужно работать». Очевидно, что вуз попал в лапы некой мафиозной группировки деканов, которые, как крестные отцы, стоят на верхушке пирамиды и забирают себе все доходы – в этом и заключается их работа. Рядовые же преподаватели вертятся как могут и даже не берут взяток и не ведут платных занятий (а ведь могли бы!).

Не подставило ли ее авторитетное научное издание Виллидж?

Но стоит ли сразу кидаться прошлогодними учебниками по С++ в анонимного преподавателя? Она-то честно зарабатывает свои 60 тысяч в месяц, преподавая в тоталитарном институте студентам – инвалидам по уму. Не подставило ли ее авторитетное научное издание Виллидж? Известно, что обожаемое учеными миллениалами издание любит огламурить любое дело, лишь бы угодить своим юным и не совсем юным читательницам. Очевидно, что самое гламурное дело, вызывающее зависть у всего мира, – это писать для Виллиджа (и хотя «писатели» для этого издания постоянно сменяют друг друга, они делают это только потому, что «находят себя» и движутся дальше по жизни). Но это только для избранных. Поэтому Виллиджу нужно облагородить и другие профессии, в которых их читательницы могли бы «раскрыться», заработать без особых усилий денег (деньги, заработанные с усилиями, для читателей Виллиджа не стоят того, чтобы на них тратить усилия) и потратить их на тот модный мусор, который на данный момент пропихивает издание.

Так, со слов преподавателя, обычный преподаватель ведет вольготный образ жизни. Все рабочие дела он успевает закончить к обеду, чтобы потом расслаблененько посидеть в кафешечке, ненапряжненько пописать статьюшечку в научненький журнальчик, купить для занятьюшек маркерчик (судя по тому, сколько места в монологе отводится под это, можно подумать, что покупка маркера – самое большое, если не единственное, дело преподавателя), время от времени заполнять (опять же ненапряжненько) рабочий документик, початиться (по делу!) со студентиками. Пфууу! Уже сейчас, печатая все это, я осознал, как это ответственно – быть преподавателем – и совсем не сложно. Ты постоянно занят самопоиском и самосовершенствованием («обновляешь» свои знания, следишь за новыми трендами в «науке»). Ты постоянно на людях (бестолковые студенты – тоже люди!), ты держишь себя в тонусе, не озоруешь со своими аккаунтами в соцсетях (т.е. не выкладываешь туда домашнее п0рн0), внушаешь недоумкам (наверняка не читающим научные издания вроде Виллиджа), что нужно учиться, чтобы была большая зарплата (иначе зачем?).

И, конечно, гламурный преподаватель следит за своим внешним видом, ведь «встречают по одежке» в «нашем циничном мире». Поэтому нужно покупать (и тратить на это 15 тысяч в месяц, не меньше) все те шмотки и косметику (и прочее барахло, которое Виллидж рад втюхать), которые издание Виллидж, еще не входящее в список ВАК, но уже близкое к этому, навязчиво проталкивает. Неудивительно, что для пускания пыли в глаза преподаватели покупают себе шубы и дорогие иномарки, чтобы студенты видели престижность работы в IT. Нет ничего удивительного, что студенты вуза так плохо учатся, ведь вместо занятий они все время проводят на парковках и коридорах, высматривая, кто на какой машине и в какой шубе приехал. Или же преподаватели ведут в этом вузе лекции прямо в шубах? Чтобы уж до студентов (нерадивых) точно дошло, что айтишник в шубе – эти престижно. Можно еще лекции вести прямо на парковке. Но только в теплое время года, чтобы не отбить у студентов последнее желание учиться.

для пускания пыли в глаза преподаватели покупают себе шубы и дорогие иномарки, чтобы студенты видели престижность работы в IT

Ну ладно. Так, Виллидж показывает нам, можно сказать, идеальную творческую (что важно для читателя Виллиджа) работу, которая дает возможность без усилий зарабатывать и без усилий тратить (но только на то, что рекомендует Виллидж). Кроме того, это даст прекрасную цель в жизни (после того, как, согласно неким «майским указам», вырастет зарплата преподавателей; тут надо остерегаться коварных профессоров с деканами, которые могут эту прибавку отобрать) – купить собственное жилье. Правда, чтобы не портить гламур, авторы Виллиджа умалчивают, что анонимный преподаватель живет с родителями (что не очень гламурно, родителя мешают «искать себя»). Или на улице, хотя графа «коммунальные услуги» этому противоречит. Но ведь и житье на улице предполагает свои расходы: уголь, дрова, генератор электроэнергии; хорошо хоть, что на канализацию не нужно тратиться – после себя можно закапывать.

Но это не портит общей картины. Можно работать преподавателем, можно. Но только в Москве. В провинции, боюсь, 60 тысяч не будет. Ну так в провинции и Виллидж не читают. Не многое теряют.

Ray Garraty,

редактор-at-large

В подмосковных Котельниках прошел фестиваль нецензурной брани

В Котельниках при поддержке водопровода и электричества прошел 365-дневный литературный праздник. Фестиваль этого года запомнился изобилием ругани. Коротко о главных его вехах – в суперотчете “Воскресного мелиоратора” за 2017.

 

zz

Истинное лицо редакции “ВосМела”

 

Публичный интеллектуал года – Михаил Золотоносов: никто в этом году не говорил с таким прямодушием правду в лицо власти, не боясь показаться смешным. Остальные «интеллектуалы» только оглаживали свои нежные перышки.

Город года – «Город Брежнев»: единственный достойный повод поговорить о российских литературных премиях в этом году. У литкорреспондента газеты были смешанные чувства по поводу романа, но этот тот случай, когда хороший человек получил хорошую $умму рублей.

Фантастика года – «Эта тварь неизвестной природы» Сергея Жарковского: «ВМ» еще не отозвался на выход этой книги, но в следующем году обязательно что-то напишет.

Перевод года – Доналд Рейфилд, «Колымские рассказы»: известный российскому читателю в основном как биограф Чехова, Рейфилд перевел на английский для изд-ва New York Review of Books “Колымские рассказы” Варлама Шаламова. Не Солженицыным единым.

Вонь года – The Silent Breakers = those who break wind? Too much noise and smell, not enough sense. (Какая вонь, такой и комментарий.)

Позор года – «критики на зарплате»: термин, придуманный барнаульским нигилистом В. Иванченко, еще не пошел в массы, и зря. «Критики» «читали», «писали» и получали «зарплату» (по зарплате, видимо, и работа), а все остальные делали вид, что им не по$$$рать, что «критики» «написали».

Ноябрь года – «Октябрь» Чайны Мейвиля (которого у нас именуют Мьевиллем, а любители поправлять все не поправляют; очевидно, что всем по$рать): конспект учебника по истории за 10-й класс / «курсовая работа студента третьего курса» (Инна Кушнарева). Оболваненная публика выдает свою невежественность.

Магазин года – LibGen: общий чек на $0.00. Обвинения в элитизме в адрес академии совершенно оправданы: вместо того, чтобы нести знания людям, академические издательства задирают ценники и продают свои книги по $120. Так, круг людей, которые могли бы прочитать некое издание X, сжимается почти до нуля, и никакой студент не будет покупать вместо доширака и хлеба с майонезом дорогущий учебник. Художник должен быть голодным. Студент должен быть сытым.

Литературная рекурсия года – “Горький”, вернувший заметку дежурному редактору “ВМ” с той же самой претензией, что и год назад (отсутствие интегральности)

Неосуществившийся ужас года – лит. проект “Полка” (тревожный брендинг напоминает анекдот о М. Светлове и “Гутен Морген”)

Книга года – все зависит от того, насколько коротка ваша память. Это 2017-й, всем поXYZ, что и когда выходило. Никто никого и ничто не читает, а если и читает, то сразу забывает.

Диалог года – Дувакин и Шкловский: наконец-то вышла книгой беседа филолога Дувакина и автора научной ошибки Шкловского. В наше-то время люди уже разучились говорить.

Слова на музыку года – Валерий Нугатов записал альбом «Едодой», который представлен в виде длинного ряда концептуальных картинок. Теперь бы еще разгадать, как из картинок извлекать музыку.

Лучшая переводная книга года – «Письма о письме» Чарльза Буковски в переводе Максима Немцова (200 стр. поразительного дикого огня — моментально излечивает ложное беспокойство о судьбах отечественной литературы). Пока Буковски пишет – он чувствует себя живым, и, разумеется, для большинства эта живость чрезмерная.

Лучший нонфикшн – “Вторжение жизни” Дитер Томэ, Ульрих Шмид, Венсан Кауфман  (благородная попытка отодвинуть биографию и теорию на почтительное расстояние друг от друга и сделать современных литераторов героями, достойными Диогена Лаэртского).

Самое фантастическое и светлое пожелание года – “Сначала было бы неплохо понять, что критикуешь” (В. Л.)

Ривайвл года – оживление кинопрессы (ребрендинг “Искусства кино”, интернет-журнал Синетикл, запланированный перезапуск “Киноведческих записок” в 2018 – т-т-т)

Лучший фильм года — трехчасовое интервью Артура Брауна ютуб-каналу Cherry Pie

Бедные люди

rs-the-idiot-7f87d45d-e286-431a-b355-3a3e6a5ec912

Elif Batuman

The Idiot

Penguin Press, 2017

Дочь турецких иммигрантов Селин приезжает учиться в Гарвард. Первокурсницу селят в общежитие в комнату с еще двумя студентками. Селин начинает записываться на курсы, потребность в которых сводится к нулю: лингвистика, русский язык, конструирование и т.д. Именно на курсах русского героиня найдет себе близких по духу людей. Все участники курса возьмут себе русские имена (Селин станет Соней), кроме двух, уже имеющих русские имена – Светланы из Югославии и Ивана из Венгрии. Именно с ними и будут связаны дальнейшие романные события.

Светлана станет лучшей подругой Селин, а Иван, с которым Селин обменяется лишь несколькими фразами в процессе учебы, вскоре уедет в Калифорнию, чтобы там окончить учебу и получить диплом (Иван несколько старше героини). Поскольку действие происходит в то время, когда интернет еще не стал чем-то повседневным, электронная почта только-только начинает входить в регулярное использование. Селин и Иван переписываются по электронке, и само ожидание писем от Ивана вызывает некоторое тягостное чувство внутри Селин.

За год учебы героиня откажется от одних курсов сомнительной полезности, чтобы записаться на другие, не менее сомнительные. Еще она выиграет конкурс на лучший рассказ, объявленный местным литературным журналом, попадет на литвечеринку, будет читать, преподавать школьникам алгебру, ездить в Бостон и все больше думать об Иване. Еще в середине первого года Иван предложит Селин поучаствовать в качестве преподавателя английского в учебной программе в одной из венгерских деревень по приглашению некоммерческой организации, основанной другом Ивана. Селин согласится, получит разрешение от родителей и на каникулах полетит в Европу вместе со Светланой и Иваном. Сначала героиня поживет во Франции, а потом на пять недель поедет в Венгрию, где ее встретит Иван, познакомит с друзьями, подругой и семьей. Отношения с Иваном закончатся неловким пшиком, а после пяти недель довольно бестолкового преподавания в деревне Селин полетит в Турцию к матери.

В 1857-м Чернышевский писал о «Письмах об Испании» Боткина: «После произведений поэзии путешествия везде составляют самую популярную часть литературы». Если насчет поэзии Чернышевский, кажется, ошибся, то насчет путешествий был прав. Книга Батуман во многом такой травелог, если не о путешествиях по странам, то о путешествиях по девичьим годам. Здесь едва ли не полный жизненный каталог первокурсницы: первые неожиданные знания, первая преподавательская глупость, первые победы, первые прогулы, первая любовь (об этом – с рассказчицкой целомудренностью). Главный предмет книги можно описать немодным теперь словом «естествознание»: юная героиня получает первые знания о мире вдалеке от дома.

Всякий, кто писал и будет писать о Батуман, неизменно вынужден будет искать в книге большие смыслы: непереводимость языка, взаимодополняемость фикшн и нон-фикшн, хрупкость коммуникации, транслирование знания. Причина поиска этих смыслов кроется в биографии самой Батуман, ее статусе академика и постоянного автора журнала New Yorker. В основу «The Idiot» легли дневниковые записи, сделанные Батуман, когда она училась в Гарварде. Самый тревожащий вопрос, который хочется задать после окончания книги: как получилось, что талантливый эссеист и академик написала такой рассыпчатый роман? Не роман даже, а нефильтрованное нагромождение записей и наблюдений студенческих лет?

Ответ лежит в заключительном разделе «Благодарности»

Ответ лежит в заключительном разделе «Благодарности», где сообщается, что первый драфт этой книги была написан Батуман в 2000-2001-м годах. Тогда, 15 лет назад, для Батуман эти воспоминания были еще свежи, а амбиции просили выплеснуть жизненный «опыт» (никакого опыта там не было, конечно) на бумагу. Такие ученические сочинения пишутся едва ли не каждым студентом (у кого хуже, у кого лучше), да не все публикуются (если публикуются вовсе). Теперь, когда Батуман набрала славы и заработала репутацию еще своей первой книгой, называвшейся «Бесы» («The Posessed», один из вариантов названия перевода романа Достоевского), ей стало можно опубликовать и «Идиота» – еще одно название, взятое у Достоевского. Ум, тонкие наблюдения, робость рассказчика – все это было и в предыдущей нехудожественной книге Батуман. Но там была еще и лаконичность (особенно, если приходилось читать книгу фрагментами), и структура.

«Идиота» же заканчиваешь размышлениями: а кто тут идиот? Явно не Селин. Умненькая девочка. Явно не Батуман. Умно она продала свой юношеский опус, который стоило спрятать и никому не показывать. И тут понимаешь, что идиот тут ты, читатель. Других вариантов нет.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Кто хочет стать визионером?

Бесстрашный обозреватель “ВМ” на этой неделе снова попытался вжиться в неуютный быт российского читателя  (цитата из классика по случаю: «Углубление в идеи всегда тревожно» – С.М. Эйзенштейн). В этом книжном году перед читателем стояла непростая задача – определить кто компетентнее выступил об Октябре – Лев Данилкин или Михаил Зыгарь. Вопрос непростой и суд еще заседает, поэтому мы обратимся области поменьше, а именно к литературе о медиа и киноискусстве, и будем читать все, что нам дадут.

Сначала о новинках в области кинолитературы. Прекрасный режиссер Занусси, книга которого “Как нам жить? Мои стратегии” вышла в издательстве “Корпус”, впал в утомительную старческую дидактику и временами просто невыносим, как Гоголь времен “Переписки с друзьями” – скрашивают это впечатление только чудесный перевод Дениса Вирена и QR-коды, рассыпанные по книге и отсылающие к видеофрагментам из фильмов польского классика на ютубе.

Другая новость: имеющий славу мудреца главред издательства «Ad Marginem» Александр Иванов издал том рисунков Эйзенштейна при поддержке “Гаража” и назвал это “авантюрой” http://www.ng.ru/ng_exlibris/2017-11-09/11_911_eisensten.html авантюрой, Карл! Что имел в виду Иванов под словом «авантюра» — невыгодность этой книги как бизнес-предприятия, его дерзновенность (издание шедевра к годовщине с опорой на грант?) или он просто желает показать себя человеком практическим, отгородиться от графических безумств? «ВМ» недоумевает — но сама книга, безусловно, является большим событием.

Не особенно обсуждавшаяся в лит. критике книга Эльзесера и Хагенера “Теория кино” http://shop.seance.ru/elsaesser – дайджест кинотеории за сто лет – ценна собранным в ней материалом и удивляет тем, что из множества подходов у нас не развит ни один (в западной практике – это пособие для студентов, у нас – определитель марсианских васильков). Своеобразное развитие этих же теоретических идей о кино предлагается в новом номере интернет-журнала Cineticle – Делеза, говорят нам молодые медиатеоретики, следует читать через Бергсона, а также и через Канта – потому что так будет понятнее про Ромера. В такой логике мышления Дювивье оказывается между Аронсоном и Подорогой (надежный способ сделать всех троих неинтересными вообще никому), и причины просты — желание поскорее преодолеть сингулярность, которой у нас и так до нездорового мало, желание звучать как можно более серьезно (а получается – уныло), а равно и природная склонность русского человека к метафизике (аналогичный пример из смежной области медиатеории – книга Михаила Куртова “Генезис графического пользовательского кода”, отмеченная в прошлом году премией Андрея Белого, уравнивает и обнуляет христологические споры и перипетии информатики в безразличной к тому и другому онтологии. Сам автор при этом величает себя теотехнологом, а драма любой российской книжной премии в том, что ей приходится награждать что-то из местного небогатства — что ж, по мощам и елей).

Несмотря на ссылки на англоязычную литературу (в т.ч. писания Джонатана Розенбаума), для некоторых кинокритиков основным источником вдохновения остается программа “Время” – таковы книга Алексея Юсева “Кинополитика” и колонка Валерия Рокотова “Первый век Голливуда” на сайте ИА “Регнум” — наслаждайтесь https://regnum.ru/analytics/author/valeriy_rokotov.html К таким художественным результатам приводят авторов слабое знакомство с другой культурной парадигмой (в которой действуют не только ФСБ и Минкульт, но и сами люди – поэты, граждане, изобретатели и бизнесмены), желание добрать массы за счет актуальности, а равно и простая неспособность думать своей головой. Эти авторы, однако, впитали умонастроения новой холодной войны: Рокотов разоблачает документальные зарисовки Мекаса (подумать только!), а Юсев – фильмы Спилберга и Бекмамбетова о Линкольне как продукты зарубежного кукловодства. Не совсем в то же время и совсем на другой планете Роберт Редфорд не только снялся в антифэбээровском фильме “Три дня Кондора”, но и сам купил права на экранизацию за 450 тысяч долларов — мы будем ждать, когда что-нибудь подобное сделают Хабенский или Бондарчук, а за ними, глядишь, подтянутся и писатели. Авторы, удачно соединяющие размышления об искусстве и нерв времени – М. Трофименков, Д. Горелов и некоторые другие — к нашему большому сожалению, не пишут книг раз в месяц.

В заключение этой неутешительной панорамы обратимся к классикам отечественной медиафилософии, раскрытым практически наугад.

Вот Лев Николаевич Толстой, российский философ медиа, размышляет о том, каким мессенджером лучше пользоваться:

“Дарья же Александровна, получив депешу, только вздохнула о рубле за телеграмму и поняла, что дело было в конце обеда. Она знала, что Стива имеет слабость в конце обедов “faire jouer le telegraphe” (веселиться телеграфом)”

“Вронский воротил камердинера и велел принесть депешу. — Я не хотел ее показывать потому, что Стива имеет страсть телеграфировать; что ж телеграфировать, когда ничто не решено?”

Велимир Хлебников и его медиатеория в стихах:

И волей месяца окутан,

Как в сонный плащ, вечерний странник

Во сне над пропастями прыгал

И шел с утеса на утес.

Слепой, я шел, пока

Меня свободы ветер двигал

И бил косым дождем.

И бычью голову я снял с могучих мяс и кости

И у стены поставил.

Как воин истины я ею потрясал над миром:

Смотрите, вот она!

Вот то курчавое чело, которому пылали раньше толпы!

И с ужасом

Я понял, что я никем не видим,

Что нужно сеять очи,

Что должен сеятель очей идти!

Сергей Эйзенштейн, преподаватель ВГИК и московский философ кино, о счастье и свободе:

“Жизнь – это сплошное ограничение. В игре мы свободны! Мы делаем, что нам нравится…

И, по видимому, нет более дорогой для человека мечты, чем быть свободным.

Но это не просто жажда быть свободным от чего-то; это еще и гораздо глубже желание быть свободным для чего-то. Нам отравляет жизнь сознание того, что установленные порядки мешают нам создавать жизнь такой, которой нам хотелось бы ее увидеть. И мы больше всего желаем создавать свою жизнь для себя такой, какой мы ее хотим. Как только нам это удается хотя бы в самой малой степени – мы счастливы”.

Монолиза

kuzmin600

 

Следуя правилу “лучше меньше, да лучше”, Дмитрий Кузьмин написал книгу об однострочной поэзии. 

Дмитрий Кузьмин

Русский моностих

НЛО, 2017

«Русский моностих» – первое в русской истории полноценное исследование вынесенного в название поэтического явления. Моностих, как пишет автор монографии, в основу которой легла кандидатская диссертация, Дмитрий Кузьмин, изучался либо «вскользь», либо поверхностно. Более того, исследователи однострочной поэзии до сих пор не могли сойтись на научном определении феномена, и до сих пор, помимо моностиха, бытовали такие определения, как «однострок» и «удетерон».

Расшатанность в дефинициях усугублялась расшатанностью методологической. Проблема моностиха, а вернее проблема ученых, изучающих моностих, заключалась в его неопределенности: своеобразный вакуум вокруг одной строки не позволял с точностью определить, что есть эта одна строка – стих или проза (или же нечто пограничное, что Кузьмин склонен называть удетероном, для избежания терминологической путаницы).

Так, перед тем как перейти к истории моностиха в России, в двух первых главах книги Кузьмин теоретически обосновывает само понятие моностиха, его особенности и доказывает принадлежность моностиха именно к поэзии. Чисто формальное отнесение (например, как это было у М. Гаспарова) того или иного текста к поэзии Кузьмин не приемлет, настаивая на том, что для отнесения текста к поэзии необходимо, чтобы этот текст обладал Ритмом «с большой буквы» (по М. Шапиру), где Ритм «есть общий принцип всякой поэтической речи», можно сказать, ритм+смысл. Кроме того, в своей методологии автор опирается на «стиховедческую концепцию Ю.Н. Тынянова», снова полемизируя с Гаспаровым, который не находил в статьях Тынянова должной научной строгости: «Тынянову было трудно не открывать новое, а доказывать очевидное — поэтому он и перешел от науки к литературе. Его критические статьи недооценены, а он был лучшим критиком, чем литературоведом».

Вполне убедительно доказывая «поэтичность» моностиха, в двух последующих главах книги автор дает многоохватный исторический обзор моностиха в России (контрастируя отечественное «моностиховедение» с зарубежным, отмечая, что и у западных коллег моностих обойден вниманием), от Карамзина до поэтов эпохи интернета.

Дмитрий Кузьмин, прежде более известный как культуртрегер, переводчик, издатель, критик и поэт, до сих пор чаще всего находился в оборонительной позиции. Чем бы ни занимался Кузьмин, всегда находились критики (как правило, из «консервативного» лагеря), которые обязательно бы «проезжались» по Кузьмину (автор этих строк был несколько раз в их ряду, о чем сейчас сожалеет). Тому, по природной обидчивости, приходилось обороняться иногда вдвое агрессивнее, чем была сама нападка.

Так вот «Русский моностих» – это наконец-то игра в нападение, и игра выигрышная. Мало того, что «Русский моностих» – книга новаторская, научно выверенная и блестяще написанная. Это еще и хлесткий удар по отечественному стиховедению, которое, как кажется, сидит сразу в двух болотах, оставшихся от советского литературоведения. Первое болото – это то «восторженное» стиховедение, в котором одни только воздыхания да благоухания строк. Второе – «диссидентское» комментаторство, где много смысла, но смысла сносочного, не основного. В своей книге автор вообще придерживается принципа fair play: как бы противна Кузьмину не была советская поэзия, он с достоинством включает ее в свою историю. В отдельных случаях Кузьмин даже цитирует людей, идеологически ему не близких (вроде В. Топорова), что уже само по себе достойно уважения. (Отмечая неуместность оценочности в научной работе, Кузьмин все же иногда не сдерживается сам, правда, по отношению не к поэтам, а литературоведам. Язвительные сноски неоднократно заставляли автора этих строк ненаучно смеяться в голос. А на первой же странице монографии в объемной сноске Кузьмин разносит в пух и прах как некую «ученую», так и филфак МГУ, что задает тон всей книге.)

Вообще сноски в этой книге – это целый компендиум не только современного стиховедения, но и всей истории русского стиха. Они здесь носят не просто дополняющий характер, а скорее служат для расширения контекста того, о чем идет речь в основном тексте.

Что вызывает сомнения в «Русском моностихе», так это необходимость пятой главы «На подступах к поэтике моностиха». Она, после солидной истории моностиха, выглядит скорее необязательным приложением к основным главам. Тем более, что если моностих относится к поэзии, то и подходы к его поэтике не должны существенно отличаться от подходов к поэтике в поэзии вообще.

Кто бы мог подумать, что об одной строке можно написать так много.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Гастар-энтероскопия

3C55A67800000578-4141484-image-m-6_1484956318189

Белая интеллигенция несется прямиком в стену, но не хочет этого признать. Должны ли мы интеллигенцию спасать? Или лучше дать слово Другому?

Сторож ли я гастарбайтеру своему? Чужак ли я чужаку на своей земле? Эта квазибиблейская риторика накрывает не тогда, когда идешь по улице, едешь в метро или бродишь по супермаркету.

Накрывает она в домашнем спокойствии, когда вокруг нет не то что гастарбайтеров, но и вообще кого-то еще. Сигнал идет, когда читаешь российскую «интеллектуальную» прессу и западную интеллектуальную прессу. Совсем не хочется играть в «найди десять отличий», но они сами лезут в глаза. Одно так очень выделяется.

Все страны теперь многонациональные. Всюду много разных голосов, мнений, оттенков кожи и оттенков смысла. Белое, уже не газетное, а браузерное пространство не может давать другие цвета. Оттенки выдают подписи под или над статьями – фамилии и имена. Они не выдают поколения и колена, но мы можем догадаться.

Западная пресса дает Другому высказаться. Право на публичное слово может быть заслужено репутацией, а может быть дано квотой, нормативом, диверсификацией. Интеллектуальное поле огромно, найдется пространство и для Чужого. Его голос, как правило, голос робкий, слово его поднадзорное, нечастое и ломкое. Но оно звучит.

Российское интеллигентско-интеллектуальное поле уже. Жиже. Размазня, а не поле.

Российское интеллигентско-интеллектуальное поле уже. Жиже. Размазня, а не поле. И на нем пасется стайка либеральных интеллигентов, озабоченных своими жалкими проблемками. Белая интеллигенция оглаживает свои белые телеса, копается в песочнице с белым песком, тухнет в своей тусовке с белыми червями. Белый интеллигент Другого не замечает, а если вдруг замечает, то отмахивается от него: подтащи лучше еще песочка. Ей слушать Другого – других – не интересно. Ее занимают свои проблемы, и ладно бы это были проблемы «первого мира» – какой первый мир Россия? То, что белый либеральствующий интеллигент (или левакствующий марксист) считает проблемой, Чужой к проблемам даже не относит.

И пока наши публичные интеллектуалы облизывают друг другу мыслевыделительные железы, гастарбайтер от ума машет в свою очередь на них рукой: ему надо зарабатывать на жизнь, некогда месить песок, плитка ждет. На публичные площадки его не пускают, а он, видимо, туда и не рвется.

ему надо зарабатывать на жизнь, некогда месить песок, плитка ждет

Ему нечего сказать? Вполне возможно. Западным «гастарбайтерам» есть что, это не делает их публичные выступления умнее и глубже. Чаще всего это копание в песочнице, только с песком потемнее; глуповатый писк с постколониальной вышки; нудное бренчание на ситаре своей души.

Понять силу и глубину произносимого Чужим можно, только дав ему слово. Которым белая интеллигенция делиться не хочет. Даже если сказать ей уже нечего.

Всюду сегрегация. Мало агрегации.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Глазная болезнь

c90e6f138200b6cc879b27d10224c14b--reading-books-dog-art

Литкорреспондент “ВМ” наблюдал за книжными коллекционерами и не верил своим глазам.

Если пройтись по букинистическим магазинам, можно заметить, что наибольший спрос среди тех, кто «в теме», вызывают книги, называющиеся собирательно «книги по искусству». Вокруг них толкутся люди, на них набрасываются с жадностью перекупы и коллекционеры. Их с радостью принимают букинисты. Если проверить различные развалы и небольшие точки «для туристов», то и там можно найти всевозможные собрания репродукций, биографии художников, сборники по музеям и выставкам. Уступают эти книги только «классикам» – Ленину и Сталину. У каждого свои герои.

Уступают эти книги только «классикам» – Ленину и Сталину.

Падкость на живопись среди книголюбов вроде бы понятна. Книголюб – человек часто небогатый, денег у него мало, отдыхает он на даче, а если дачи нет, то дома в кресле у книжной полки. Европы и Америки для него не доступны, местными музеями он пресытился, все знает, все видел. Заграница ему уже не светит, а светит скорее еще большая нужда, если не совсем уж нищета. «Книги по искусству» – хоть советских изданий, хоть уже пост-советских, а хоть и вовсе зарубежных, кем-то привезенных сюда – дают забитому книгособирателю возможность открыть картины из зарубежных музеев и коллекций. Книга буквально прорубает окно в Европу. Из окна чуть тянет сквознячок: качество репродукций в книгах не музейное, бумага посерела, запашок словно из музейного туалета. Но хоть так.

И прикупив пару таких картинособраний, любитель живописи и книги приобщается к европейской культуре сразу в двух ее проявлениях – к книге и к живописи. Убивает двух индюков одной клюшкой. И полки забиты (не просто забиты, а еще и корешки красивые), и в квартире – одни музеи да частные коллекции. Уже не темная и захламленная двушка, а дом-музей.

И полки забиты (не просто забиты, а еще и корешки красивые), и в квартире – одни музеи да частные коллекции.

По гордому взгляду и некой высокомерности на лице можно догадаться, что собиратель «книг по искусству» явно мнит себя на ступеньку выше обычного книгособирателя. Не «Сталкера» (с точками) там собирает, не какую-то советскую поэзию, а Искусство. Покупаю каталог репродукций Рембрандта – прикасаюсь к Вершинам Мировой Цивилизации.

Кхм-кхм. Дудки. Книгофил-артофил на самом деле совсем не читатель. Он созерцатель. Разглядыватель картинок. Он не любит буквы, не любит читать, но ему нужна маскировка. И так он покупает живопись, чтобы расслабленно и беззаботно попялиться на картинки, с трудом заставляя себя читать под картинками подписи. Этот мнимый библиофил прикрывается картинками, чтобы в книжном мире его приняли за своего. Прикасается он к Искусству. Царь Мидас.

Царь Матрас.

 

Ray Garraty,

редактор-at-large

С пыли с жару

wx1080

К юбилею Октябрьской революции “Молодая гвардия” выпустила биографию Ленина с игривым названием. Резидент Новосибирска Иван Якшин влажной тряпочкой прошелся по ЖЗЛ и несколько раз чихнул.

Лев Данилкин

Ленин. Пантократор солнечных пылинок

Молодая гвардия, 2017

“Надо напрячь все силы, <…> навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров”, – строчит в 1918-м очередное душегубское письмо Ленин. Современному читателю такой пантократор кажется опасным: все же убивать людей нехорошо. На помощь приходит Лев Данилкин с очередной осовременивающей метафорой, позволяющей офисному протирателю штанов почувствовать себя в шкуре вождя пролетариата и осознать все преимущества кровавой бани:

«Представьте, что у вас в Кремле плохо грузится Интернет и из-за этого вы теряете кучу времени, чтобы получить доступ к нужным для государственной деятельности данным; никакие увещевания не действуют, вместо того чтобы спасать голодающих крестьян, вы сидите у монитора и щелкаете мышкой; все очень и очень медленно. Поскольку вы не можете стимулировать сисадминов материально – у вас нет ресурсов увеличить им зарплату, обещать бонусы или заинтересовать их хорошей медицинской страховкой, – вы арестовываете двух из двадцати, одного расстреливаете, а другого приговариваете к высшей мере пролетарского воздействия условно. С этого момента вы обнаруживаете, что Интернет у вас «летает»; возможно, оставшиеся в живых сотрудники тщательнее выбирают будильники, чтобы те не позволяли им опаздывать на работу, и дважды думают перед тем, как уйти домой в шесть вечера – несмотря на то, что их дети и жены жалуются на то, что они видятся теперь гораздо реже».

Для описания одной пылинки времени эта аналогия, конечно, подходит: действительно, лазишь по Интернету, спасаешь крестьян, ютьюб виснет, денег на сисадминов нет — рука сама тянется к пистолету. Но как только задумываешься о процессе, частью которого стали проблемы с Интернетом, сразу появляются вопросы: куда делся фонд заработной платы? как руководили сисадминами предыдущие хозяева Кремля? почему начали голодать крестьяне? прекратили ли они голодать после ускорения Интернета? кого именно первым повели на расстрел? если после расстрела шести сисадминов Интернет не начал летать, что делать с оставшимися?

Так обстоит дело и со всей книгой. Данилкин в послесловии сообщает, что много лет колдовал над плитой с кипящей кастрюлей, а затем всплеснул руками и вышвырнул спагетти на стену. Теперь читателю предложено полакомиться стекающей со стены желтоватой массой. Есть в этой биографии яркие, продуманные эпизоды, в центре которых — захватывающий популярный пересказ непопулярного ленинского наследия («Философские тетради», «Материализм и эмпириокритицизм», «Как нам реорганизовать Рабкрин»). Есть, увы, и комки склизкого текста — в главу сваливается в случайном порядке все, что успел узнать автор.

Данилкин рассказывает о том, как в страну с царским Гулагом и невыносимыми, превращавшими трудягу в Шарикова условиями труда пришел спаситель: Бог Солнца спустился в Аид («Ленин упал на землю лицом вниз. Примерно в этот момент солнце зашло над Филями. Начало темнеть»). Ленин сравнивается с аятоллой и хлыстовским Христом, новорожденный СССР с запрещенным в Российской Федерации ИГИЛом. Выясняется, что учение Ленина не было вульгарным материализмом, гуру из Симбирска был преобразовывающим природу мистиком, пророком, умевшим с помощью забытого искусства диалектики вычленять отдельные нити в потоке времени и дергать за те, что отзывались светлым перезвоном бесклассового будущего. Ленин сгустился из колеблющейся ауры земных мест силы и, странствуя по ленинским городам и селам, Данилкин реконструирует «the voodoo of location», рисует портрет вождя мирового пролетариата в шалварах и чалме. Это занятная и довольно-таки убедительная картина, – говорливому автору веришь даже тогда, когда он начинает сомневаться в существовании императора Тиберия. Но иллюзия истаивает в последней четверти книги, когда Данилкин фальшивит, пытаясь представить Дракулу в облике Хоттабыча.

Редактор с книгой работал плохо, иногда приходится выяснять, кто на ком стоял: «сохранились только две из трех дошедших до нас частей», «Ленин увеличил дистанцию из-за возникшей (у Валентинова) обоюдной неприязни к Крупской». Не сверялись с грамматикой, не сверялись и с Википедией: последний министр земледелия у Данилкина — Наумов, а не Риттих, меч в камне ожидает Ланселота, а не Артура, в одной из рецензий уже приводилась цитата об убитой медведице, в брюхе которой прятался от мира ди Каприо. Макаронический стиль привычного читателя не раздражает, и, напротив, позволяет вспомнить старое доброе время, когда биограф Ленина работал главным критиком страны. Из его осовременивающих сравнений узнаешь, что Данилкин смотрит Gravity Falls и знает, как ставятся блоки в муай-тай, – и думаешь: пусть книга не так уж и хороша, но автор ее – человек хороший.

Иван Якшин