Дочь «Полки»

Penguin_Classics_Set_1

Новый гуманитарный проект предлагает затащить Пушкина и Толстого обратно на пароход современности

Почти год прошел с момента, когда участники будущего проекта заговорили о создании некой «Полки». Обросший слухами портал все-таки был презентован чуть более недели назад и оказался вовсе не тем, чем он нам представлялся. Вместо ресурса о книгах «вообще» нам представили консервативный проект о русской книжной классике. В основу ресурса вошли, по словам руководителя проекта Юрия Сапрыкина, «так называемые самые важные книги, список которых определялся по голосованию наших экспертов». В списке экспертов – все люди одного лагеря, примерно одной социальной прослойки, если не сказать одного поколения. Такая однородность наверняка избавила создателей проекта от ненужных споров и была необходимым фильтром для того, чтобы какое-нибудь «неблагонадежное» произведение не попало в финальный список классики на полку.

Отобранный экспертами список может как угодно обсуждаться, хотя от перестановки мест слагаемых сумма не поменяется. Кто-то может попенять на недостаток поэзии и драматургии, кто-то на отсутствие того или иного имени. Собственно, любой список – это всегда невключение чего-то, поэтому споры естественны. Однако это будут споры о частностях, за которыми можно не разглядеть главного.

Что именно заставило создателей ресурса создать его именно в таком виде и именно сейчас? Поиск мотивов всегда граничит с поиском авторских интенций: а что хотел сказать автор? Этот вопрос возникает из такой ситуации, когда обращение к самому ресурсу не вызывает желания изучать контент ресурса, а желание искать подоплеку возникновения такого контента в таком месте. Иными словами, если бы содержимое «Полки» настолько затягивало, что отключало бы критическое восприятие ресурса, это означало бы, что ресурс обладает высокой степенью если не познавательности, то как минимум развлекательности. Тогда как «Полка» – ее структура, ее содержимое и интенции ее создателей – заставляют, так сказать, потянуться ко второму ряду, тому, что скрывается за яркими корешками.

«Полка» – ее структура, ее содержимое и интенции ее создателей – заставляют, так сказать, потянуться ко второму ряду, тому, что скрывается за яркими корешками

По своей структуре ресурс напоминает концентрированную версию thequestion.com, откуда бы взяли все вопросы о литературе и поместили на «Полку». Это своего рода библиографические карточки профессора Венгерова, учителя Шкловского и Тынянова, и карточки эти становились предметом ехидной, но уважительной насмешки Шкловского над пожилым ученым. Подобный метод обустройства собранного создателями материала напрямую указывает на его консервативную суть. «Полка» – это квантовый скачок в конец XIX века, словно бы не было ни формализма, ни структурализма, ни семиотики, ни теории. Это – сознательный или нет – откат к системе школьной педагогики, когда уже сама школа начала (или еще только начинает) понимать, насколько устаревший метод обучения она исповедует.

Если литература – это не система готовых вопросов и ответов (до таких размышлений наверняка добрались даже самые чугунные учителя советской закалки), то создатели «Полки» (и элитные эксперты), кажется, хотят возразить: нет, как раз-таки система. Сапрыкин говорит о проекте, что «Полка» – это «скорее пособие для заинтересованного читателя и для практик медленного чтения». Но зачем проводить ревизию классики, если эксперты ресурса уже провели ревизию и дали на все казенные вопросы свои казенные ответы. Школьники, почти за столетие утомившиеся назидательными учительскими ответами, вновь вынуждены сесть за парту, чтобы послушать, как те же самые казенные ответы им прочитают одобренные эксперты. Если верить создателю ресурса, то «год назад нам гораздо больше казалось, что это проект для школьников, чем сейчас. Он сам собой уехал в совсем нешкольную сторону». Школьника, только вроде бы спокойно вздохнувшего и получившего свободу в том, что читать и – главное – как читать, хватают за шкирку и заставляют полюбить (нужным способом) выловленных и обсыхающих на пароходе Пушкина, Достоевского и Толстого, поеденных морской рыбой, полуразложившихся и воняющих водорослями. Еще сложнее представить, чтобы кто-то старше 18 лет пошел на «Полку» за санкционированным Лермонтовым или Хармсом (остроумно уже было подсказано, что единственно возможный потребитель «Полки» – студент-первокурсник, для которого удобно подготовлены санкционированные источники). Вместо свободы выбора и пространства для маневра создатели проекта уже создали литой список. И хотя Сапрыкин говорит о том, что ресурс позволяет понять, «какими рывками развивается литература и какой за каждым подобным рывком тянется след», «Полка» дает исключительно статичную картину не только русской литературы, но и мыслей, подходов и методов к познанию литературы. Можно скептически относиться к новым направлениям, вроде digital humanities, но нельзя не принять их желание двигаться вперед. Тогда как метод «Полки» в эпоху уже, наверное, Веб 3.0 – это Литературоведение 0.1.

Сапрыкин проговаривается, когда заявляет, что «в школе все держится не на системе, а на отдельных учителях». Такими учителями и хотят быть создатели проекта и элита из экспертного совета. Учителя, кажется, не видят разницу между «знатью» и «знанием». Одно есть продолжение другого: учить может только элита, знать. Проигравшее во всех битвах и просто уставшее от политики поколение (не зря Сапрыкин говорит явно про себя: «люди устали не только от общественно-политической ситуации, но и от условного фейсбука», а его популярная колонка «Усталость» – явное самоописание) либералов (чтобы не сказать «поколение ‘Афиши’») обратило свой взор на последнее поле, где оно еще не толкалось. Еще недавно обвинявшая почвенников и властные элиты в историческом ревизионизме либеральная элита занялась ровно тем же самым, только на поле литературы. Мы вам скажем, какую классику можно читать, и расскажем, как ее нужно понимать. Это плавный переход к авторитаризму в либеральной среде. Если еще учитывать, что поле деятельности «половцев» вписано исключительно в национальный контекст, это к авторитаризму можно прибавить еще и вульгарный географизм. Из-за таких «учителей» у детей и пропадало желание читать на долгие десятилетия.

Ярко выраженный консерватизм ресурса еще и выражен в лозунге «нужно все меньше соцсетей и все больше бумажных книг», хотя это идет вразрез с дизайном сайта, где каждую «карточку» предлагается расшарить в соцсетях. «Полка» убеждает в отказе от соцсетей использованием… соцсетей? Еще один признак авторитаризма: сеть забита «неправильной» информацией, и можно расшаривать только то, что санкционировано интеллектуальной элитой, которая владеет «правильным» знанием.

Сбросьте Пушкина и Достоевского обратно в воду.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Advertisements

Городок

town

 

Владимир Лорченков

Таун Даун

Э, 2018

Роман представляет собой поток сознания, изливающийся из головы альтер-эго автора, писателя Владимира Лоринкова. Рассказчик – бывший журналист, ныне работающий грузчиком в канадской провинции Квебек, куда он иммигрировал из Молдавии. Помимо своей основной работы, герой занят поиском какой-нибудь подработки, бесконечными совокуплениями в разных позах и с разными женщинами и участием в деятельности сепаратистской организации по отделению Квебека.

Написана книга почти без разбивки на абзацы, что создает впечатление, словно бы у рассказчика не закрывается рот. Это один большой сплошной монолог, которому присущи все признаки устного жанра: повторы, обращения, звукопись, – оттого роман лучше всего работает, как долгая беседа с повстречавшимся за границей земляком, который вываливает на тебя сразу все, что с ним случилось за годы жизни в Канаде, а ты просто молчишь и слушаешь:

«Местный миллионер… Мишель Брюбль… И он, видите ли, решил написать письмо Путину. Так, мол, и так, Влад, франкоговорящих канадцев все обижают. Хотим независимости, хотим дружественной помощи Кремля… Само собой, письмо написано по-французски. Брюбль хвастается всем, что говорит по-русски, но это не больше чем раздутое эго. Оно надуто через задницу, как лягушка через соломинку. Все, что может сказать Брюбль по-русски:

babuchka, deduchka, matreshka, davai ebatsea. На этом богатейший словарный запас миллионера-русофила — как он представляется в клубах знакомств русскоязычным блядям, — заканчивается. Текст письма Путину пришлось переводить, и сделал это я».

Выдержать за раз такой поток информации не всякий сможет (да и объем у книги не малый), и спасает ситуацию во многом то, что это необычайно смешно, местами просто смеешься в голос. Добивается этот комический эффект не только содержанием (об этом ниже), а скорее интонацией. Такой роман мог бы написать Джеймс Джойс, если бы в него вселился дух Свидригайлова, а с духом Свидригайлова еще и ксенофобия Достоевского.

Словесный поток рассказчика тематически связывается в три крупных узла: жизнь иммигранта, национальность, секс. Если перевести эти темы на язык героя, то вся проблематика сознания героя строится вокруг трех краеугольных вопросов: где бы достать денег, кому бы присунуть и кого бы кинуть (вне зависимости от национальности). Соответственно, и все страдания героя построены на том, как бы удовлетворить эти нужды. Ситуация даже хуже: эти же нужды имеют все остальные герои книги, какой бы они ни были национальности, пола и рода деятельности. Все персонажи книги хотят урвать денег (или, наоборот, сэкономить), с кем-нибудь совокупиться (не важно с кем) и оскорбить представителя другой национальности или расы:

«Я — бывший писатель et chargé de communication, Сэм — специалист по истории языка. Два недоумка! Таких умников в Квебеке и своих полно! Естественно, никаких шансов… Никакой работы. Только в грузчики. Так мы с ним и познакомились, и он мне понравился. Здоровый черный парень. Нет-нет. Мы оба были слишком увлечены мандой, чтобы дать основания для сиквелов книг о русских писателях, предпочитающих больших негров. Я принимал все цвета… лишь бы ими играла манда».

Уровень совокуплений, ксенофобии и разного рода похождений по добыче денег к определенному моменту начинает зашкаливать, но при этом роман никак нельзя назвать ксенофобским, сексистским или попросту глупым. Во-первых, стоит учитывать, что рассказчик и автор, как бы их биографии не были схожи, это все-таки не одно лицо. Романный Лоринков – обаятельный болтун, который, кажется, громоздит одну деталь на другую, одного персонажа на другого в таком количестве, что быстро понимаешь абсурд и гротеск описываемых событий. Лоринков ­– большой выдумщик, отчего даже его самые язвительные комментарии воспринимаются как шутки, остроты молдавского «понаехавшего». За потоком сознания также открывается хлипенький сюжет, связанный с сепаратистской армией и независимостью Квебека, и этот сюжет такой же гротескный, как и все остальное.

Во-вторых же, уровень комизма здесь достигает таких высот, что ксенофобские и сексистские комментарии в «Таун Дауне» аннигилируют друг друга. В какой-то момент начинаешь смеяться над их идиотизмом. Это уже даже не сатирические колкости, а некий неотъемлемый элемент мира, в котором живет герой. Роман вряд ли кого-то обидит или оскорбит, для этого здесь слишком завышен градус глупости.

Смутила только использованная в книге лексика. Битый жизнью рассказчик нарочно избегает мата, зато пользуется разного рода синонимами, эвфемизмами и смягчающими заменами. Такое самоцензурирование идет вразрез с образом рассказчика, но с другой стороны, добавляет комический эффект роману: герой-де настолько дурачок, что даже ругаться нормально не умеет.

Лорченков написал ершистую и провокационную вещь, главное достоинство которой в том, что это очень смешно. И не говорите, что над даунами нельзя смеяться.

 

Ray Garraty,

редактор-at-large

Медиабревно: Получи подзаг

WEAREHIRING-1

Российские медиа лучше американских – если только в одном маленьком аспекте

 

Пару недель назад издание Columbia Journalism Review, которое, исходя из названия, должно публиковать взвешенные материалы, а не крики души, опубликовало как раз такой крик души, основанный на половинчатых фактах и чувствах, свойственным бойцам за социальную справедливость. Заметка вызвала смешанные чувства, и вот почему.

Автор заметки, некая Зои Бири (наверняка из рядов БСС), описывает, как ей кажется, удручающую ситуацию с работой редактора в американских медиа. Информационные и развлекательные СМИ дают сотням соискателей на место редактора однотипные, объемные задания, которые требуют приложения массы усилий за ограниченный срок времени. Претендентам дается многоплановое задание – от создания материала на разворот до редактирования уже написанных текстов, и кандидат должен, как это описывается, не есть и не спать 60 часов, чтобы в срок успеть его выполнить. Бедным кандидатам приходится жертвовать всем (читай: отказаться от компьютерных игр и сидений в соцсетях), чтобы успеть выполнить тест. И хотя работа по выполнению –практически фулл-тайм, она не оплачивается. Соискатели-неудачники не получают никакого уведомления о том, что их кандидатура нанимателю не подошла. Естественно, что на одно место один тест могут проходить одновременно сотни кандидатов. Взяв передышку в несколько дней на инстаграм и плач (чаще всего виртуальный) в жилетку, кандидат приступает к следующему тесту уже в следующем издании. Далее по кругу.

Какие же требования выдвигают потенциальные редакторы модных изданий? (Я не вижу в заметке упоминания изданий вроде «Садовод Милуоки». Что, никто не жаждет там работать? Наверняка туда берут без тестов и даже сразу дают садик со свеклой и морковью.) Во-первых, оплачивать тестовые задания. Искомая ставка не называется, но упомянута возможная цифра – 30 долларов в час. Во-вторых, свести к минимуму тестовые задания. В-третьих, уведомлять (видимо, лично) каждого провалившего задание.

Заметка тактично умалчивает, что по поводу таких требований думают редакторы и издатели тех публикаций, что устраивают подобные тесты.

Заметка тактично умалчивает, что по поводу таких требований думают редакторы и издатели тех публикаций, что устраивают подобные тесты. Впрочем, даже без комментария издателей понятна их позиция. Издатель ср@ть хотел на орды потенциальных бездарных соискателей, которым только дай возможность прилипнуть к чему-то модному, и прилипнуть так, чтобы ничего не надо было делать. Открытых позиций такое мизерное количество, что это уже забота потенциального гения получить место, а не издателя. Медиа, особенно развлекательной направленности, закрываются каждый день (потому что их никто не читает), и издатель не будет рыться в навозной куче соискателей, если его издание не сегодня завтра все равно закроется.

Автор заметки не указывает цвет кожи и образование героев материала, но можно предположить, что это привилегированные белые дети, живущие в родительских «нулевых этажах», кто иначе себе может позволить месяцами проходить испытательные тесты, за которые не платят? Некоторым даже приходится платить из собственного кармана, чтобы нанять няню на время прохождение теста – и это для привилегированных детей есть высшая несправедливость мира! Члены БСС не могут даже пожаловаться на тех, кто работает в медиа по квоте, ведь они защищают чернокожих, ЛГБТ и инвалидов, а ведь иное хипстерское издание и состоит напрочь из «квотников» (и немудрено, что такие издания мрут быстрее мух).

Проходя по два теста в неделю по 30 долларов в час, можно уже не искать работу. Они не пробовали Макдональдс с 7,25 доллара в час?

Абсурдно предполагать, что  главные редакторы американских медиа будут лично звонить и писать соискателям, чтобы сообщить, насколько они бездарны. Чем, собственно, отрасль журналистики лучше остальных, где провалившиеся кандидаты тоже не получают уведомлений об отказе? Еще наивнее предполагать, что медиа начнут платить соискателям за тесты. Тест – это возможность работы, но еще не работа. Привилегированные дети относятся к тестам, как опытный уличный грабитель к подвыпившим прохожим – это быстрый и легкий кэш. Проходя по два теста в неделю по 30 долларов в час, можно уже не искать работу. Они не пробовали Макдональдс с 7,25 доллара в час? Или их даже туда не берут? Заблуждение о том, что тестовая работа должна оплачиваться, идет из ностальгического воспоминания о том, как в глубоком 1983-м New York Times привез из Канзаса потенциального кандидата на место выпускающего редактора и оплатил перелет, проживание и пробные смены. Заметка умалчивает, что с тех пор Таймс затянула пояса и сократила свой штат. Или привилегированные дети и теперь рассчитывают на бесплатные авиабилеты?

Удивительно, но в России ситуация обстоит куда лучше. Если только потому, что открытых вакансий и потенциальных кандидатов в разы меньше, чем в США. Информационные и развлекательные издания обходятся минимумом редакторских позиций в штате. Главный редактор одного мужского глянца сообщил, что в редакции нет редакторов по отделам, соответственно нет и «желающих на их места». Позиция редактора в развлекательных СМИ считается гламурной только до той поры, пока привилегированный кандидат действительно не оказывается на месте редактора. Смена редакторов в развлекательных медиа происходит так часто, что, как сказал «ВМ» главный редактор одного книжного издательства, не успеваешь запоминать тех, кому надо посылать книги для обзоров. Работа в СМИ настолько непрестижна и малооплачиваема, что возьмут почти любого, кто умеет читать и писать (при высоком уровне формальной грамотности таких единицы). Чтобы выбрать достойного кандидата из редкого ручейка, в России не нужны громоздкие тесты. Достаточно собеседования и небольшого задания на пару часов. По словам одного из редакторов крупного ИД, уже после таких заданий с кандидатом «все более или менее понятно».

В профильные издания поток желающих еще меньше, и уже совсем никто не заикается о том, чтобы ему или ей оплатили время, потраченное на тест. Никакому привилегированному ребенку не придет в голову идти редактором в отдел никелевой промышленности в металлургический журнал. (Когда «Котельники-Дэйли» объявила о запуске литературного приложения, журналистская элита почему-то не рвалась на место редактора. Никто не оплачивал проезд до Котельников?) Как рассказала «ВМ» бывший редактор научного журнала, посвященного педагогике, журнал после собеседования готов был нанять любого, кто понимал концепцию журнала и имел пул авторов, готовых потенциально сотрудничать с журналом.

Получается, что российские СМИ не эксплуатируют потенциальных кандидатов (и СМИ, и кандидатов с каждым месяцем становится все меньше). Правда, ничего толкового российские СМИ почти и не публикуют. Где прибыло, там и убыло.

Ray Garraty,

редактор-at-large

 

 

Медиабревно: Литературная судия

code_poetry_banner_2017_1

Почему поэтическое сообщество не защищает кузбасских поэтов

 

На прошлой неделе кузбасское информационное агентство опубликовало важнейшую новость из литературного мира, а никто этого не заметил. Просвещенная общественность или была слишком погружена в прогрессивный медиапоток (читай: любовалась на собственные фотографии в инстаграме), или с#ать хотела на то, что происходит за пределами культурной и некультурной столиц. Новость не трендилась в твиттере, где, кажется, трендится все, потому что надо же как-то заявлять о себе в интернете.

А между тем были оглашены результаты «суда века» (собственно, суд прошлого века был судом над О Джей Симпсоном), где был отклонен иск о возмещении морального ущерба, нанесенного поэту Надежде Кудрявцевой-Кузнецовой. Потенциальный ущерб нанес ей другой поэт – Дмитрий Мурзин. Оба имени ничего не скажут рядовому читателю новостей, и не потому, что это неизвестные поэты, а просто потому, что рядовой (да и не рядовой) читатель новостей не читает стихов. Случай же этих двух поэтов крайне любопытен.

Если верить тому, что пишут в интернете, настоящая фамилия поэта – Надежда Козулина. Псевдоним Кудрявцева-Кузнецова чересчур отсылает к аристократическим двойным фамилиям, и зачем поэт, пишущий для народа, хочет быть ближе к аристократии?

Зато никто не обвинит поэтессу в фашизме:

fasc

Биография Козулиной упоминает, что она кандидат технических наук, правда, нигде не сообщается, чтобы она где-то работала, перед тем как выйти на пенсию. Вероятно, все те медали и ордена, что украшают грудь поэтессы, вручены ей за литературную деятельность. Что, в общем-то, вполне закономерно: металла на Кузбассе хватит, чтобы увешать ничего не стоящими побрякушками не только грудь, но и прочие части тела любого поэта. Заметка сообщает также, что поэтесса выпустила 13 книг общим тиражом более 5000 экземпляров. И это теперь, когда поэт из либеральной тусовки не может продать даже 10 экземпляров своей книги! Если она у него вообще есть. Поэтам двух столиц стоит оторвать свои ж*пы и съездить – как когда-то ездили к Гете – на паломничество к Козулиной в Кузбасс, чтобы у нее поучиться тому, как издавать свои книги теперь, когда поэзию никто не читает. Правда, поэтессе Козулиной стоит укротить позывы алчности и перестать завидовать членам Союза писателей, которым платят стипендию и которых публикуют за счет Союза, и перестать кормить тех стервятников, что работают в журналах и сдирают с пенсионерки деньги за публикацию статей и стихов.

Вот что нужно было поставить поэтессе в упрек, а вовсе не отсутствие «образов и метафор» и «проблему с рифмами». Очевидно, что Мурзин просто не хотел допустить Козулину к писательской кормушке, иначе почему бы он ехидно отозвался так только о стихах Козулиной. Если бы Мурзин почитал то, что выдают за стихи прогрессивные «поэты» из либеральной тусовки, он бы тоже обнаружил проблему с рифмами (вернее, полное их отсутствие) и не нашел бы никаких образов и метафор.

Если бы Мурзин почитал то, что выдают за стихи прогрессивные «поэты» из либеральной тусовки, он бы тоже обнаружил проблему с рифмами (вернее, полное их отсутствие) и не нашел бы никаких образов и метафор.

Что раскрывает вся эта история, так это вовсе не придирки одного провинциального поэта к другому. Будь на месте Козулиной кто-то из московских поэтов, которых никто не читает, и этого поэта бы задел аналогичным «личным мнением» другой поэт, либеральные СМИ уже вовсю бы раздули скандал вселенского масштаба. В фэйсбуке бы прогрессивная общественность писала посты в защиту оскорбленного (или оскорбившего), пусть даже ради продвижения персонального бренда. Какой-нибудь особо политизированный молодой х@й уже организовал бы сбор подписей (конечно, все в том же фэйсбуке, чтобы ничего не пришлось делать). Поэты двух столиц пошли бы на все, чтобы эта буря в стакане воды помогла бы им – хотя бы временно – раскрутить их личные бренды в сети.

Когда в следующий раз нечто подобное действительно произойдет с «либеральными» поэтами, мы будем знать, что на поэзию-то им плевать. Пусть в своей слюне и утонут.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Медиабревно: Жизни чернокожих совсем ничего не значат для Андрея Василевского?

black-lives-3-770x470

Примерно раз в месяц в интернет-СМИ появляется интервью с главным редактором журнала «Новый мир» Андреем Василевским. Если подсчитать затрачиваемое на эти интервью время, может создаться впечатление, что Василевский ничем кроме раздачи интервью и не занят. Но пристальный взгляд на содержание интервью  указывает на то, что у Василевского уже есть драфт ответов на возможные вопросы (неизменно одни и те же), и он просто рассылает по почте эти ответы очередному горе-журналисту, которому срочно надо закрывать интернет-полосу.

Из очередного интервью Василевского какому-то деловому сайту, который никто (включая Василевского) не читает, можно узнать, что «Новый мир» – частная компания, но какому именно лицу оно принадлежит, узнать нельзя, настолько уклончиво Василевский отвечает на этот вопрос. Вряд ли журнал принадлежит самому главному редактору: с предприимчивостью Василевского журнал уже давно бы закрылся. А если предположить, что Василевский – просто лицо компании, а руководит ей кто-то еще, то этот владелец необычайно глуп, потому что давно не выбросил Василевского на улицу, если тот так управляет компанией, что компания даже не выходит в ноль.

Из месяца в месяца главный редактор журнала канючит деньги и жалуется на жизнь, заявляя, что журнал ­– «социально значимый проект». Социально он значим для Василевского, поскольку какую-никакую, но зарплату «НМ» ему платит. Каким образом журнал социально значим для 150 миллионов человек, которые не то что не видели, но даже не слышали о таком журнале, – это та еще шарада. Бродяга, просящий на улице на бутылку, не заявляет, что его похмелье – социально значимый проект (и потому я подаю бродягам на бутылку).

До сих пор продаются только журналы о компьютерных играх, и когда «Новый мир» последний раз что-то печатал про компьютерные игры?

Василевский, как и все просящие подаяния, искажает истинное положение дел. Журналы закрываются, переходят в онлайн, снижают тиражи – все журналы, не только литературные. Толстяки вовсе не исключение из правил. До сих пор продаются только журналы о компьютерных играх, и когда «Новый мир» последний раз что-то печатал про компьютерные игры? Правильно, никогда. Даже журналы с обнаженными дамами внутри, вроде «Плейбоя», вынуждены были отказаться от обнаженки, чтобы попасть в дистрибьюторские сети. А ведь «Плейбой» – это тоже литературный журнал (чья история пусть короче «НМ», зато не менее яркая)! И даже тогда журнал не начали покупать. После чего «Плейбой» вновь вернул женщин без одежды на свои страницы (и это, похоже, ничего не изменило). Я еще не читал ни в одном интервью, чтобы Василевский попробовал печатать в журнале голых б@б – а ведь мог попробовать ради сохранения журнала.

«НМ» несколько раз пытался поймать читателя на уловки. Сначала он печатал длинные романы в нескольких номерах, пытаясь как бы заставить покупать журнал продолжения ради. Но первая часть оказывалась настолько отвратной, что никто не стремился покупать продолжение. Тогда редактор пошел на другую уловку – печатать фрагменты из якобы резонансных книг, которые вскоре должны были выйти отдельным изданием. То ли «резонансные» книги оказывались резонансными только 10 читателей «НМ», то ли потенциальный покупатель сразу замечал нае%бку – зачем платить 200 рублей за четверть книги (хотя последний раз, когда я проверял цены, «НМ» стоил больше 400), когда всю книгу можно купить за 400? – и отказывался от идеи покупать журнал.

За последний год Василевский – из достойного – издал архивную подборку стихов Слуцкого, россыпь рецензий, тройку литературоведческих статей, виньетки Жолковского и пару стихотворных подборок. Если сложить все это вместе, то хватит на один годовой выпуск. Может быть, «НМ» и перейти на такую периодичность? Вероятно, на один номер даже краудфандингом можно собрать денег.

Даже библиотеки, как указывает Василевский, перестали заказывать журнал, и это Василевский ставит в вину библиотекам.

Даже библиотеки, как указывает Василевский, перестали заказывать журнал, и это Василевский ставит в вину библиотекам. Но там, кажется, работают люди поумнее Василевского: зачем они будут заказывать то, что в библиотеке никто не спрашивает, тогда как можно заказать пару лишних томов Гоголя и две федеральные газеты для тех полутора пенсионеров, что время от времени ходят в библиотеку почитать официальную пропаганду?

На что больше всего раздосадован главный редактор журнала, так это на Фонд Сороса, который перестал спонсировать толстяки (via библиотеки). Василевский практически кричит: как было хорошо при Соросе (примерно так же кричат про Сталина)! Можно было печатать барахло, которое никто не читает, и ни о чем не заботиться. Что ж, сейчас Сорос тайно спонсирует американское движение Black Lives Matter. Почему бы Василевскому не присоединиться к этому движению и не получать там зарплату, которую можно будет тратить на «НМ». Сорос наверняка помнит Василевского и наймет его без вопросов. Или же Василевский не хочет бороться с полицейским произволом и не хочет присоединиться к Black Lives Matter, потому что ему плевать на жизни чернокожих? Я давно подозревал, что Василевский может быть расистом, учитывая, сколько текстов, написанных людьми не с белой кожей, он опубликовал за все время своего пребывания на посту редактора.

А если редактор такой расист, то у вас нет совершенно ни одной причины купить «Новый мир», ведь покупая журнал, вы поддерживаете расизм.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Медиабревно: О чем врет «Горький», когда пишет, что соцопросы врут

notes_1428408391

Под занавес прошлого года квазилитературный сайт «Горький» выложил небольшую заметку с модным у миллениалов типом подзаголовка «Что на самом деле читают москвичи». Те десять человек, что читают «Горький», заметку могли пропустить (и правильно сделали, что пропустили), а мне она показалось подозрительной.

Заметка подписана именем главного редактора издания – Константина Мильчина, как будто он сам проводил на выставке Non/Fiction опрос, которому заметка посвящена (я называют этот «материал» заметкой, хотя там всего два абзаца текста и большой список; на этикетах на кефире и то больше абзацев, но не называть же их теперь статьями). Хотя… Кто знает, может быть, опрос проводил действительно главред издания: учитывая отсутствие всякой редакторской политики, хаотичность подачи материала и бескрайнее количество разного рода ошибок и небрежностей, главный редактор и в самом деле занимается более приятными делами, вроде опросов, чем чтением материалов для сайта, которым он заведует.

Ну да ладно. Во вводке заявляется, что опросы ВЦИОМ ненадежны, а методология их вызывает сомнения. Сомнения действительно возникают: подразумевается, что россиян «на улице» спрашивают о том, что они читают. Действительно, тут удивишься, кого вообще «на улице» опрашивают, когда все сидят по домам и постят картиночки в инстаграме, стримят (слово-то какое стриёмное) корпоративную говномузыку и пускают мыслепузыри в телеграме. (Еще десять –одиннадцать бы было вместе с Мильчиным, но он тоже не читает – человек читает «Горький».) Если не учитывать младенцев в колясках, остаются древние бабушки, настолько древние, что они еще видели живыми Пушкина, Толстого и Есенина, поэтому-то их и называют. Кого же им еще называть? Никакой подтасовки не вижу.

Другое дело опрос «Горького». Ни в одном из двух абзацев «статьи» методология их опроса не указана. Подходили ли они, одетые в фирменные футболки сайта, к случайным посетителям N/F или набрасывались исподтишка на покупателей тех стендов, которые «горьковчане» выбирали согласно своей «методологии», этого нам не сообщили, тем самым дав волю фантазиям и спекуляциям (чем мы и займемся). Один методологический пункт заметка все же сообщает: респонденты должны были назвать «первую книгу, которая приходит им в голову». Без указаний на то, что эта книга должна быть респондентом прочитана. (Первые две книги, которые мне обычно приходят в голову, когда меня спрашивают интервьюеры на книжных ярмарках, – Библия (автор – Бог, хотя кто-то предпочитает написание «бог», но ведь это фамилия!) и «Моя борьба» (автор – Гитлер, обскурный немецкий автор первой половины XX века, покончивший с собой; миллениалы, погуглите).) Соответственно, респонденты могли называть любые пришедшие им в голову книги, что еще не говорит о том, что респондент не то что читал – слышал об этой книге. Да респондент вообще мог назвать какую-то книгу, название которой он только что прочитал на стенде (если вообще умел читать: билеты на выставку продают без проверки, поэтому стоит всегда держать в уме, что большинство посетителей ярмарки могут составлять люди неграмотные).

Есть причины подозревать, что «Горький» по определенным корыстным причинам затеял свой опрос. Иначе зачем бы они захотели сбросить с парохода современности Пушкина и Толстого? (Разве Пушкина уже сто лет назад не сбрасывали с парохода? И разве потом «левые», так любимые «Горьким», не вытащили Пушкина из воды и не сделали из него святыню? Что-то тут не сходится.) Изучив секунд пять (не то чтобы у меня было столько же свободного времени, сколько у редактора «Горького») прилагаемый список книг (приходящих в голову людям; надо передать этот список тем, кто занимается психоанализом), я не нашел там ни Делеза, ни Деррида, ни Лимонова – назвать хотя бы трех кумиров, которым «Горький» поклоняется.

Но это ведь только первый этап. Будьте уверены, что в следующий раз, когда «Горький» будет проводить подобный опрос, они уже так освоят свою «методологию», что в их списке будут все те имена, которые им спустят масоны, иллюминаты или кто-то иной, кому надо «двинуть» своего кандидата (да и должен же на что-то существовать сайт, который читает десять человек, из них шесть – авторы этого сайта).

Если к тому времени кому-то еще будет не все равно, читают что-то люди или нет. Все-таки уже 2018-й.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Сто (нет, ТЫЩА) СМЕРТНЫХ ГРЕХОВ профессора Делёза

В Котельниках началась рецепция “Кино” Жиля Делеза. Спецкорка “ВМ” – с философским репортажем из Коврового микрорайона.

В прологе к своему сочинению Делез сразу утверждает, что только философия может выделить специфические формы киномышления и вводит их, отталкиваясь от того, что в 1896 и 1907 году написал о движении Бергсон (предположим, что конкретное содержание тезисов Бергсона сейчас не важно и лишь условно совпадает с рождением кинематографа – тем более, что, по всей видимости, за этот промежуток Бергсон успел полюбить и разлюбить кино, а Делёз именно в написанном Бергсоном усмотрел в написанном перспективу для собственной таксономии). Кажется, это показывает, насколько Делёзу вообще не интересны частности, а также и общий курс — в произведенные им абстракции он вставляет примеры в той последовательности, которую диктует логика размножения абстракций.

“Адвокат Делёза” О. Аронсон пишет во введении следующее:

“Мы привыкли мыслить историю кино как серию значимых имен. Для Делёза же существуют кинематографические события, которые не принадлежат отдельным фильмам и не открываются отдельными кинематографистами. Эти события находятся в сфере образности современного человека, идущего в кинотеатр и смотрящего фильмы не ради знания, а для собственного удовольствия. В результате история кино по Делёзу предстает историей событий восприятия, спровоцированных развитием кинематографа”.

Даже основываясь на этом сочувственном прочтении, мы все равно увидим, что любая устоявшаяся практика кинописания тут отвергается и нарративная, драматическая, психологическая или изобразительная связность ВСЕГДА подменяются идеей о том, что всем этим рулит более глубокая (или специфически-метафизическая) закономерность. Или такую закономерность можно допустить — почему бы нет? – ведь всякий может маяться чем угодно, или предположить, что это зловещий план (учоный-интроверт в своей онтологической лаборатории, смеясь и потирая руки, поочередно душит классиков кино — или же хочет, чтобы все смотрели на его палец, а не на луну).

В истории (кино) или в истории, рассказанной в кино,  действуют люди (изобретатели, любовники, гангстеры и т. д.) – в делезианском “Кино” утверждается, что у кино есть особая логика (понятия киномышления вводятся, между ними устанавливаются отношения и начинается сложная игра – всякий раз, когда нужно вылезти из фактов или имен, Делёз делает это при помощи почти безОбразного обобщения (например, у Форда все определяется небом, или Охватывающим) или вполне уродливой метафорой (“Нельзя не сказать, что между кристаллами Ренуара и Офюльса имеется существенное различие. У Ренуара кристалл никогда не бывает совершенным; в нем всегда есть дефект, некая «течь», какое-то уродство. Он всегда с трещиной. Это показывает глубина кадра: нельзя сказать, что внутри кристалла просто свернут некий круг, ибо нечто вытекает из него через дно, благодаря глубине, через «третью грань» или третье измерение, сквозь трещину”).

Можно показать, что создание понятий “время-образ” и “движение-образ” приводит к подбору первоисточников под эти понятия – в “Кино” не очень-то много жанрового кино, только большие величины или художники, прямо работавшие с теоретическим измерением. Традиционный набор аутёров, несомненно, сложившийся под влиянием школы Базена – Эйзенштейн, Дрейер, Рене, Хоукс, Годар, Хичкок, Бунюэль, Одзу, Лоузи занимают больше места, чем Пекинпа, Кристиан-Жак, Кёртиц, Эльдар Рязанов (насколько можно разобраться в аргументах Делеза, одни открыли новый тип мышления или событийности кино, другие — нет). То есть этот круг уже достаточно элитарный. Хотя в этом томе присутствуют и «менее признанные величины» – Минелли, Тати, Фред Астер и даже Джерри Льюис, про каждого из них Делез с трудом может написать полторы-две страницы (в этом случае ему не хватает метафизического содержания – приходится прибегать к пересказам сюжетов, перечислять технические моменты или просто восхищаться – как будто профессору не чуждо ничто человеческое). Но и в случаях с малыми аутёрами все периодически задавливает странно-понятийный план и, вероятно, заданная им герметичная логика – вот, например, что пишет Делез об Офюльсе и его “кристалле”:

В кристалле мы можем только вращаться: отсюда хоровод эпизодов, но также и [хоровод] цвЕта («Лола Монтес»); вальсы, но также и серьги [круглые? вращающиеся? кружащиеся в хороводе?] («Мадам де…») и к тому же круговые видения конферансье в фильме «Карусель». Совершенство кристалла не оставляет возможности существовать ничему внешнему: такого внешнего, как зеркало или декор, нет, —  есть лишь изнанка, куда уходят исчезающие или умирающие персонажи, которых оставляет жизнь, вновь и вновь впрыскиваемая в декор“.  [Возможно, задача автора – найти круг везде, где можно, увязать его с вращением, и в последней фразе это уже хоровод, круговращение жизни и смерти — то есть если искать логику, то ее можно найти, но она вполне произвольная. Можно сказать, что человек с очень умозрительными склонностями просто проводит время с любимыми фильмами — а можно сказать, что он переснимает их в голове и получается философский хоррор].

 Можно еще предположить, что категории Делеза строятся так, чтобы в нужный момент подчеркивать то, что ему кажется важным — так на месте Ганса и Мессиана возникает ритм, на месте Ренуара и Офюльса — кристалл, и, возможно, идея в том, что из этого ритма, кристалла, или что там у нас сейчас на делезометре, можно что-то делать, создавать новые категории или хотя бы ясно созерцать. Чтобы это не стало пародией моментально, попробуем взять образы движения у Кубрика — например, устремленный в небо Обелиск из «Одиссеи», матч в пинг-понг в «Лолите», езду верхом на ракете в «Стрейнджлаве», убийство кошатницы в «Заводном апельсине», разлетающиеся деньги в The Killing (сам Делёз пишет, что Кубрик в своем кино изображает мозг, но нам нужно придумать что-то не менее убедительное): «Образ-монолит у Кубрика может принимать любые конкретные формы — Гумберт как надгробный монумент неразделенной любви в «Лолите», с которым, даже если ты и Куилти, все-таки не очень поиграешь в пинг-понг, в «Одиссее» Монолит неведомого, ведущий за собой обезьян и астронавтов, в «Апельсине» орудием убийства является арт-монолит (здесь происходит почти что расчленение членом), в «Докторе Стрейнджлаве» ракета — это монументальный фаллос и снова орудие смерти, на котором летит верхом ковбой, как бы являющийся памятником Джону Уэйну — который к тому времени уже и сам стал памятником, наконец, разлетающиеся деньги на ипподроме — это развеивание Охватывающего, которое настолько монументально, что обрекает на невозможность выйти из двойного круга (как лошади на ипподроме скачут по кругу, так и преступники находятся в порочном круге, заданном миром денег). Это разлетание денег само является Монументом развалившемуся плану ограбления, или свернутым в кристалле кругом — хотя и создающим иллюзию движения, но тем более монументальным, что раз и навсегда запечатлено на пленку. Важно, что у этого Охватывающего, как и у монумента, нет никакой изнанки. Таким образом, монумент не может быть обратимым, не может вывернуться — но так как он не редуцируем, он является свеобразным фокусом, в сторону которого (и от которого) по одной оси направлено возвратно-поступательное движение» (В. Зацепин, неопублиокванный трактат «Домино»). Выясняется, что продолжать в таком же духе можно практически бесконечно. Что же случилось с профессором – афазия? Еще пока не определенный вид безумия? Исключающий язык? Простая неспособность? Мало почитал? Не хотел понять? До предела отчужденный взгляд? Трагическая графомания? Холостой ход ума? Философская гордыня — я и сам все знаю? Несостоявшаяся революция в теории?

Подведем краткий итог – теория Делеза с самого начала вычитает из кино антропоцентризм (может быть, автор зрит в ризому? но поверить ему невозможно, если не сам хочешь), в то же время автор почти не прибегает к примерам из более абстрактного кино (Рутман, Рихтер, Сноу упоминаются бегло, хотя могли бы занять важное место в размышлениях об «образе-движении»).

Пресловутая ризома, по «принципу» которой производится такая теория — это не что иное, как ползучий монизм, оправдывает  любые концептуальные связи и даже постулирует необходимость их производить (минутка Википедии: “…any point of a rhizome can be connected to any other, and must be“). На поверхности могут быть любые феномены — разные режиссеры, разновидовые грибы, но наш предмет изучения — не они сами, а грибница. Можем ли мы привести хотя бы один конкретный пример ризомы? Что сказал бы про это Поппер? Ответы на эти и другие вопросы – в следующих выпусках «ВМ».

Дочь Похйолы

 

Рэп – это то, что бывает с другими

Зарабатывают ли рэперы на своей музыке?

286024

Когда прошлым летом все кто ни попадя начали писать про рэп-батлы, никто не писал, стоят ли за этими батлами какие-то деньги (а может, кто-то и писал, не то чтобы я читал писанину культурных туристов). Иными словами, может ли разбогатеть артист, работающий в русском рэпе? Или хотя бы зарабатывать рэпом. Хип-хоп никогда не был стилем, приносящим наибольшее количество денег индустрии, но всегда был таким стилем, где разговоров о деньгах было больше, чем во всех остальных стилях вместе взятых. Платежеспособные белые клали х%й на рэп, тогда как все остальные или тоже клали на рэп, или слушали рэп, но не имели средств, чтобы его поддержать деньгами.

Культурная и некультурная интеллигенция забыла о рэпе уже на следующий день после последнего батла (что говорит больше об интеллигенции, чем о батлах), в целом у публики, далекой от рэпа, осталось заблуждение о том, что музыкой вообще можно заработать на жизнь. Последними интернет-рэп-феноменами стали вроде бы находящиеся на разных полюсах (Ист и Вест Коуст!) Фараон и Фэйс на одном и Анюта МС на другом, которые создают разную музыку и разные имиджи, но их «карьеры» сходятся в одном: никакой карьеры у них нет. И не будет.

Собственно, у рэперов в России никакой карьеры никогда не было, а если и была, то это было связано с мейджорами, которым всегда было начхать на хип-хоп. Те, кто поумнее (читай: Децл), отваливались после двух обязательных альбомов и продаже души компании по производству газировки, несмотря на обещанные деньги. Мейджоры всегда рады надуть рэпера-тинейджера за жвачку и бутылку соды. Менее талантливые тянули лямку, в конце концов оставаясь ни с чем. Уже в другое десятилетие Gazgolder эксплуатирует подписанных на него музыкантов, которые скорее всего не видят никаких денег, потому что не выпускают музыку. Кому нужна музыка кого-то с Gazgolder в 2018? Вернее, кто готов платить за музыку рэперов с этого лейбла? Недаром Витя АК дает больше концертов во Вьетнаме и на Бали, чем в Москве. В России он просто не соберет даже самый маленький зал (и это еще при том, что Витя был далеко не худшим рэпером из плеяды Gazgolder).

Интернет-феномены (хотя какие могут быть феномены в 2k18, когда все, увиденное в сети, забывается через 20 минут?) тем более не могут рассчитывать ни на какую карьеру. Им остается только молиться, чтобы о них не забыли через неделю. Украинская рэперша Анюта МС – некий продолжатель гоп-хопа, рифмующая девица из села, не робкого десятка, хотя и не изображающая из себя би-герл. Среди женщин-рэперов никогда не было выдающихся талантов (доказательство – история), а лейблы готовы были подписывать только тех рэперш, что хотя бы привлекательно выглядели (но как бы привлекательно они не выглядели, мужчины все равно не слушали женский рэп, потому что женский рэп). У Анюты МС с самого начала не было шансов сделать карьеру (по уровню таланта она где-то на одном уровне с Игги Азалией, что то ли комплимент Игги, то ли оскорбление Анюты), и вовсе не из-за ее музыкальных способностей. Происхождение Анюты автоматически закрывало двери перед всякими российскими лейблами, даже если бы оные лейблы имели изначальный интерес к хип-хопу. Для Украины же рэп, видимо, на предпоследнем месте на повестке дня. И какие деньги рифмующая девочка могла заработать на своей музыке? Давать концерты на селе все равно что сажать кофейные деревья в Сибири. За такие концерты денег не дадут, зато могут дать пи&ды (и это даже не попадет в газеты). Продавать музыку в стране, где музыку никогда не покупали, еще большая глупость. Можно предположить, что, делая свою музыку и снимая клипы, Анюта МС не только никогда не делала денег, но даже уходила в минус. Даже если Анюта и имела какие-то иллюзии насчет того, что она сможет зарабатывать на музыке, кажется, теперь их уже не имеет. На своей странице в ВК она время от времени зарабатывает тем, что записывает видеопоздравления (обычно это уже последняя отчаянная мера для какого-нибудь бывшего рестлера – записывать поздравления для старых поклонников). Более того, на той же странице первое, что видишь, номер банковской карты Анюты, что по сути означает «Я на мели». На жизнь Анюта зарабатывает тем, что работает кассиром в супермаркете. Интересно, рифмует ли она то, что пробивает на чеке?

Кроме того, не так давно Анюта завела себе канал на одном из сайтов, где девочки разных форм раздеваются до разной степени наготы, получая за это деньги от благодарных «зрителей». Я не был готов потратить 15 минут на просмотр записи одной из этих трансляций в рамках «сбора материала» для этой заметки, но я посмотрел на скриншоты (чисто профессиональных взглядом). Если кто-то и платит Анюте за эти трансляции, то по-моему зря. А у нее всегда есть отговорка: «Gangsta rap made me do it». В общем, Анюта – подтверждение тому, что кассиром можно заработать больше, чем рэп-музыкантом.

Но ведь в своих клипах Анюта МС и не создает образа купающейся в деньгах гангстерши. В отличие от Фараона и Фэйса. Эти двое – тоже интернет-феномены, и в своих видео они-то создают иллюзию того, что купаются в деньгах (и деньги эти, конечно, от рэпа, хотя в гэнгста-кругах наоборот – считается западло зарабатывать на музыке, деньги должны идти «с улицы»). Эта иллюзия иногда не дает покоя белым американцам, которые, читая про очередного самородка из гетто, подписанного мейджором, приходят в ярость и думают, что самородок уже покупает яхту и виллу. Тогда как два миллиона долларов, про которые может написать пресса, выплачиваются самородку после определенных продаж определенного количества альбомов, то есть все это большая на@*ка. На самом деле черный музыкант получит на руки тысяч 50 аванса, спустит их на шмотки, ролекс, дрэнк, а потом лейбл выпнет его на улицу. (Лейбл, подписавший Бобби Шмерда, когда тот загремел под следствие, даже не стал вносить за рэпера залог, оставив Бобби гнить в тюрьме.) Говорят, Янг Тага вообще подписали за сэндвич с ветчиной. Даже звезды уровня Фифти давно заявили о банкротстве: не было денег даже заплатить налоговой.

По своей стилистике Фэйс и Фараон – нечто среднее между укуренным саундклауд-рэпером, которого слушает человек шесть, и Дрейком, которого слушает, возможно, миллионов шесть. Российские рэперы взяли подростковое школьное бунтарство и одомашнили его таким имиджем под Дрейка: смазливенькие рожи, в меру патлатые, чтобы вместе с женской аудиторией захватить и геев. Убить двух зайцев, что называется. Те клипы, что я посмотрел (не желая потратить более девяти минут на «сбор материала»), только кажутся провокационными и «обидными» (для кого?). Хех, уровень грубости там настолько мал, что это почти radio-friendly. Если бы я слушал Дрейка, я бы сказал, что почти все песни Дрейка куда жестче любой из песен Фэйса (хотя Дрейка вообще можно слушать, только когда он на припевах к песням Гуччи Мейна).

Да и клипы музыкантов не пахнут никакой жестокостью. От них идет фальшивая гламурность, как если бы молодые рэперы настойчиво пытались убедить зрителя, что они купаются в деньгах. Бюджетность этих видео лезет изо всех дыр, и на уловки может купиться только какой-нибудь миллениал, для которого рэп начался года так с 2013-го (для него даже Эминем не существует!). Рэперам даже не хватило бюджета (или родители не разрешили) нанять для клипов бл%дей, которые могли бы раздеться до той степени наготы, что требуется для даже самого рядового хип-хоп видео.

Школярам, впрочем, нравится. Пока могут (и могут их родители), они будут поддерживать музыкантов, покупая их музыку на iTunes (обычно эти те мажоры, что покупают все модное на iTunes по аккаунту, привязанному к родительской карточке; отцам нужно быть строже с детьми и не разрешать им покупать говенную рэп-музыку). Могут сходить на концерт компанией. С миру по Шнитке, как говорят в музыкальном бизнесе. Пока длится момент, Фэйс и Фараон зарабатывают бабло на тупых школьниках. Двух Ф можно не любить как музыкантов, но нельзя не отметить их бизнес-смекалку. Я читал где-то в интернете (таков уровень подхода к «сбору материала»), что в интервью Дудю (даже в рамках «сбора материала» я не решился потратить и минуты на просмотр интервью) кто-то из них двоих признался, что тупо копирует американский говнорэп и продает его российскому школьнику, который это говно с аппетитом съедает и говорит «Спасибо». Но российский школьник настолько глуп, что даже такое заявление не остановит его от того, что он и дальше будет с упоением слушать Фэйса и Фараона. Для которых теперь основная задача – максимально капитализировать свой феномен, пока их не успели забыть. А это 2k18: кто знает, сколько у ребят осталось. Возможно, уже через неделю придет некто другой на букву Ф, и слушать будут уже его, а не Фэйса и Фараона. А им придется вернуться в школы и вузы. Денег, заработанных на рэпе, вряд ли хватит на оплату учебы. Попросят у родителей. А вообще, с их-то бизнес-хваткой можно даже замахнуться на MBA. Но школяры вряд ли оценят.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Медиабревно: Не тот Сантана

slavery_for_life

Какая связь между мертвым рэпером и посещаемостью сайта?

В прошлую субботу в возрасте 27 лет умер чикагский рэпер Фредо Сантана, и российская пресса (вслед за американской) бросилась публиковать новости о его смерти. Никакой котельчанин даже не будет притворяться, что он когда-то слышал про такого артиста, хотя котельчанин из семьи потомственных интеллигентов попытается назвать какого-то гитариста Сантану, но это – не тот Сантана.

Тем более странно было видеть, как весь субботний день российские издания вроде РИА Новости и Московского комсомольца наперебой кинулись сообщать о смерти Фредо. Пока рэпер был жив, этим двум изданиям никакого дела не было ни до Сантаны, ни до любого другого живого рэпера (ну только если до Канье Уэста, случись у него очередное помешательство). Сейчас, спустя неделю, если спросить «журналистов» этих изданий, они не только не скажут, кто такой Фредо Сантана, они даже не смогут сказать, жив он или мертв.

Американская хип-хоп пресса тоже не без греха. Фермы по производству «контента», где в штате работают обычно два трансгендера, три гея и чернокожий по квоте, пишут обо всем происходящем на рэп-планете, лишь бы написанное не имело особого содержания. Поводами для заметок может быть день рождение кота Эминема или восьмая годовщина третьего альбома Джо Баддена, то есть все то, что не предполагает никакой смысловой нагрузки. Эти фермы обслуживают корпоративную пластиковую музыку, которую все равно никто не слушает, поэтому про Сантану им писать никогда не приходилось (только если бы он послал им чек, но зачем Фредо будет посылать чек изданию, которое никто не читает?). Но с паршивой овцы хоть шерсти клок: мертвые рэперы приносят трафик. И вот американские контент-фермы стали одна за другой публиковать новости о Сантане, не имея понятия, кто он такой.

Узнав о новостях, я пошел в твиттер, где смерть Сантаны уже трендилась. Тысячи людей, которые прежде не слушали музыку Фредо, активно писали RIP и горевали о том, как он рано ушел (всему виной лин\сироп\дрэнк\грязный «спрайт», но это цена за то, что живешь тем, о чем поешь), лишь бы попасть в тренд. Так люди привлекают внимание к себе за счет чужой смерти, надеясь на пару новых фолловеров. Ни одно из псевдочерных изданий даже не опубликовало некролога, что объяснимо: эти фермы – не New York Times, где некрологи, кажется, написаны о всех живущих наперед.

Впрочем, Times, когда дело доходит до рэперов, публикует о них новости только тогда, когда тот или иной черный молодой музыкант оказывается под следствием или всплывает какое-то старое темное дело против него. Уважаемой газете только и надо, что показать черную молодежь как опасных для общества бандитов, чтобы регулярный белый читатель (конечно, расист) мог только помотать головой и пробурчать: «Эти ниггеры! Надо строить больше тюрем и вернуть рабство».

Российская пресса, где работают, кажется, исключительно боты и вылетевшие с первого курса журфака МГУ, бездумно начала перепечатывать новости о смерти Сантаны, как будто бы умер некто вроде Джей-Зи. Суббота была не богата на события, а пресса теперь отчаянно борется за посещаемость и готова пойти на все, лишь бы завлечь потенциального читателя. Даже публикуя новости о смерти рэпера, про которого они никогда не слышали. Так в паскудных российских изданиях в кликах измеряют ценность человеческой души. Смерть – это то, что становится хэштэгом.

Ray Garraty,

редактор-at-large

Медиабревно: Париж ревет

Пострадала ли литература от волны харассмента?

Lorin-Stein

В конце прошлого года неолиберальное американское общество пронзила череда секс-скандалов, начавшаяся с Харви Вайнштейна. Котельничане могли не знать ни о каких скандалах (и не многое пропустили), как не знают, что такое неолиберализм и кто такой Вайнштейн. В этой большой, но уже подзабытой возне могла затеряться одна из историй – случай Лорина Стейна.

Из всего литературного мира Стейн стал единственной жертвой бойцов за социальную справедливость. В заговорщицкой табличке, куда БСС вносили имена всех «хищников» из мира шоу-бизнеса, оказалось только имя Стейна: видимо, книги тоже шоу-бизнес. Почему он один? Всем уже по$рать на книги. Не слишком удастся протолкнуть себя как бренд, обвиняя в харассменте кого-то, кто работает в книжной индустрии. Много лайков на этом не соберешь.

Удивительно, что Стейн вообще попал в этот список (учитывая, что сейчас 2018-й), но это можно объяснить именем и статусом журнала. Ты можешь обвинить в харрасменте редактора журнала Erizo, который читает ровно 26 человек, из которых трое – редактор, корректор и верстальщик. Но сколько людей слышало об этом журнале из тех, кто сейчас это читает? Не могу представить себе ни одного (не то чтобы я до написания этих строк тоже знал о таком журнале). Ты не можешь просто «прокричать» в своем инстаграме, что тобой пытался воспользоваться редактор журнала Erizo, потому что люди подумают, что такого журнала нет, а ты сходишь с ума. (Или этой фэйк-ньюс.) По крайней мере, название Paris Review, издание, которое возглавлял Стейн, может что-то сказать тем 2% БСС, что хотя бы знают, что литературные журналы еще существуют. Хотя никто, в духе БСС, еще не заявил о бойкоте журнала, как будто бы Paris Review кто-то читал до скандала.

Хотя никто, в духе БСС, еще не заявил о бойкоте журнала, как будто бы Paris Review кто-то читал до скандала.

В СМИ реакция на увольнение (по собственному желанию) Стейна была уныло-спокойной (и слава богам). Я насчитал только три публичных выступления, в той или иной мере связанных со Стейном: от Мишель Дин, Александры Климан и еще кого-то, чье имя уже забыл, пока «собирал материал» для этой заметки. Как оказалось, никому из них нечего было сказать по существу, а уж тем более об обвинениях против Стейна. Никто из них харассменту со стороны Стейна (или вообще кого-то из литбиза) не подвергался, ничего о конкретных обвинениях не знает, и все, что им было сказать, было обычным феминистическим трепом. Климан погордилась тем, что когда-то ее студенческий рассказ был напечатан тем же Стейном в Paris Review (с тех пор достижений, видимо, не было). Дин, неплохой критик даже по вчерашним стандартам, размазала полмысли о «сексуальных хищниках» на страницах New York Times (это всегда хорошо для личного бренда появляться в New York Times, когда у тебя скоро выходит книга).

Пока что Стейн, опубликовав заявление о причинах ухода, уволился, и никаких судебных исков, конечно, не последовало (чтобы подать иск, нужны доказательства, в отличие от твита, где для обвинения никаких доказательств не нужно). Ни в чем криминальном Стейн не признался, и единственной его (как, впрочем, и Луи Сикея) ошибкой является то, что он вообще признал за собой какую-то вину. БСС только и нужны раскаяния, чтобы еще сильнее набрасываться и дразнить людей, «предположительно» в чем-то виновных. Можно не сомневаться, что пройдет немного времени, и Стейн вновь устроится на место не хуже прежнего. Это же 2018-й, кто помнит, что случилось месяц назад? И разве не выпускали в Германии из тюрем гестаповцев и эсэсовцев спустя три года после окончания войны? И это нацистов! Этим почему-то никто не возмущен в фэйсбуке или инстаграме. (Не то чтобы БСС из фэйсбука и инстаграма знали вообще, что такое нацизм.)

Или же скандал со Стейном прошел почти незамеченным, потому что в книгоиздании не работают сексуально привлекательные люди? (Стереотипы не врут!) Которым просто не до тр@ха? Или же среди авторов нет таких, ради которых стоило бы пойти на харассмент? К редактрессе приходит с рукописью авторесса и (чтобы не быть гомофобом) бросается к ней на колени, предлагая страстную лесбийскую любовь, а редактресса отказывает: у вас, мол, волосы сальные и уши торчком. И кто вообще приносит рукописи в редакцию? Этой же 2018-й, а не 18-й от Р.Х., есть электронная почта, компьютер и текстовый процессор.

Да и много будет ли желающих заявить о харассменте от редактора журнала, скажем, «Дружба народов», чтобы занять потом этого редактора место и в духе БСС втюхивать свой бренд где только можно? Сомнительная выгода, учитывая, что журнал «Дружба народов» может прекратить существование прямо в разгар вашей кампании по продвижению своего бренда. (Журнал «Дружба народов» должен прекратить свое существование и без всякого харассмента.) До сих пор в руслите никто заявлений о харассменте не делал. Русские литературные народы действительно живут в дружбе? Неужто нет ни одной демонической фигуры, принуждающей делать куни? Если котельничане узнают, что русская литература вляпалась в сексуальный разврат, они вообще перестанут читать.

И все же интересно, чем были так обижены те обвинительницы, что выступили против «хищника» Стейна? Может быть, тем, что он им прямо сказал, что их «творчество» нуждается в редактуре? Тот мусор, что печатается в литературных журналах, мог дать им надежду, что и они так могут. Можно только надеяться, что  скоро уже где-то в другом месте Стейн сможет кому-то открыто сказать, что не все написанное – публикуемо. Если к тому времени кто-то еще будет издавать книги и журналы.

Ray Garraty,

редактор-at-large